И тут Ика бросилась на шею Мэде.
Простились без слов.
Снова замкнулся за ребятами голубой коридор, снова миновали они «проходимую» стену и побежали к нижнему окну знакомого зала.
Еще одно мгновение видно было лодку с четверкой вегов, золотые глаза Мэды, поднятую ладонь Онео.
А потом все исчезло. Серебристый Шар ринулся в звездную пропасть, к Земле, со скоростью, перед которой ничто время и пространство, — со скоростью мысли.
Веги смотрели в небо.
— Мне очень грустно, — шепнул Онео. Мэда наклонилась к нему.
— Мы еще встретим их, Онео, — сказала она. А председатель обратился к профессору.
— Профессор, — сказал он, — надо стереть в их памяти все следы пребывания здесь, а то их могли бы счесть обманщиками или, еще хуже, психически больными.
— Это предусмотрено, — кивнул головой профессор. Но тут Мэда схватила их за руки.
— Я прошу вас, — сказала она голосом, перед которым нельзя было устоять. — Очень прошу. Сотрите подробности, но пусть у них останется одно: хотя бы неопределенное, неясное, туманное воспоминание о красоте и необычайности пережитого. Пусть живет у них в душе это воспоминание, как сон, как живет в душе поэта предчувствие лучшего в жизни стихотворения!
— Да! — закричал Онео. — Да!
Председатель и профессор внимательно посмотрели на них.
Наконец председатель кивнул головой.
— Да будет так, — сказал он.
Они снова подняли глаза к небу. Небо с его миллиардами звезд было чистым и молчаливым.
Профессор Лалос указал на маленькую группу еле заметных, туманных огоньков.
— Там — Земля, — сказал он.
ГЛЯДИ, УЖЕ ДЕСЯТЬ МИНУТ ВОСЬМОГО, — сказал Горошек. Они сидели на широкой пустой поляне перед развалинами Казимежовского замка.
Небо искрилось звездами. Похолодало — вечерний сумрак сгущался все больше.
— Уже? — удивилась задумавшаяся Ика.
— Да-а-а, — протянул Горошек. — Засиделись мы, как… как… два зайца под межой. Что мы, собственно, делали?
— Как — что? Гуляли, развалины смотрели… В общем, ничего.
— Действительно.
— Но хорошо было!
Горошек кивнул головой:
— Очень хорошо.
— Знаешь что? — снова начала Ика.
— Что?
— Знаешь, наверно, это… — мечтательно заговорила она, наверно, это замечательно, ну, например… например, уметь сочинять стихи. Как это там? «Очей очарованье… приятна мне твоя прощальная краса…» Это, наверно, замечательно. Правда, Горошенька?
— Безусловно, — серьезно ответил он. Помолчали минутку. Потом Горошек встал:
— Нам пора.
И они пошли. Шли, ежеминутно поднимая глаза к бесконечно высокому небу.
— Вон там — туманность Ориона, — сказал Горошек.
— А я, а я, — шепнула Ика, — назвала бы ее, например… например, туманностью Мэды.
— Почему?
— Откуда я знаю? Потому что красиво.
— Действительно, красиво, — признался Горошек, остановившись. Он на минуту задумался, как человек, который безуспешно пытается припомнить свой сон.
И вдруг очнулся.
— О господи! — завопил он. — Ика, без двадцати восемь!
Тарелки стояли уже на столе, а на челе тетки Педагогики вырисовывалась первая, еще слабенькая морщинка, когда они вбежали на веранду ресторана.
— Без одной минуты восемь! — победоносно крикнул Горошек.
— Факт, — сказал Рыжий.
Лоб тетки Педагогики разгладился, а глаза ее при виде улыбки Рыжего заблестели. Да, ничего не попишешь, — в эту золотую и рыжую осень свою тетка действительно похорошела!
Ужин был, как говорится, первый класс. Но почему-то ни у кого, кроме Рыжего, не было аппетита. Тетка Педагогика несколько раз принималась пилить ребят, но Рыжий ей не позволил.
— Оставь их в покое, дорогая. Такая чудесная осень… Им не до еды. — И засмеялся: — Вид у вас, словно вы с неба свалились. И тут тетка Педагогика таинственно подняла палец:
— А у меня для вас сюрприз, — сказала она.
— Какой?
— Ну, какой?
— Те-е-етя!
— Те-е-етечка! — умильно запищали ребята.
Тетка еще ломалась, еще заставляла себя уговаривать, когда на веранду вошел, как всегда улыбающийся, любезный и небритый Жилец Первого Этажа.
— Добрый вечер всей милой компании, — сказал он. — Значит, поехали? Мой Капитан ждет.
— Капитан?! — завопили Ика с Горошком, выбегая на улицу.
Да, там был Капитан. Он стоял спокойный, молчаливый, запыленный и хорошо отремонтированный. Стоял тут же у колодца. И ждал.
Сюрприз в том и состоял, что Жилец предложил отвезти в Варшаву всю компанию.
Это была отличная, прекрасная идея. Ведь в противном случае туристам пришлось бы трястись всю ночь в поезде. Теперь же обратный путь становился дополнительным удовольствием.
В девять выехали. Ика с Горошком и лирически молчаливая тетка — на заднем сиденье, Рыжий рядом с Жильцом — на переднем. Жилец гордился Капитаном и не скрывал этого.
— Он, конечно, старичок, — приговаривал он, — скрывать нечего. Но еще молодец. Чувствуете, как тянет?
Ика с Горошком только подтолкнули друг друга локтями: «Что, мол, ты там знаешь о нашем Капитане!»
А Капитан, мурлыкая мотором какую-то песенку о пустынных шоссе, о пальмах, убегающих прочь, как страусы, о вкусе бензина и блеске цилиндров, мчался сквозь ночь.
С тихим шумом убегали назад деревья, фары резали темноту.
Ика и Горошек удобно откинулись и даже закрыли глаза, чтобы отдаться мыслям о каких-то совершенно неясных, туманных и чудесных вещах. О вещах, которые когда-нибудь придется вспомнить.
— «А может быть, не вспомнить, — прошептал про себя Горошек, а открыть?»
«Да, — тоже про себя сказала Ика. — Это надо еще продумать!»
Примечания
1
Один, два, пять (англ.).
