Главное, что Матра впитала из этих воспоминаний, было обезображенное шрамами лицо, и она настаивала, что это было лицо раба-халфлинга, алхимика Экриссара. Павек видел этого алхимика только один раз, когда стоял рядом с его хозяином, высшим темпларом Элабоном Экриссаром, в подземельях таможни. Тогда Павека поразило, что в глазах этого алхимика было столько ненависти, как если бы он хотел уничтожить весь мир. Он легко мог поверить, что за ненавистью этого сумашедшего алхимика скрывается настоящая сила. Но он никак не мог себе представить цель Какзима и понять, зачем Какзиму потребовалось перерезать общину, которую Король Хаману все равно, рано или поздно, уничтожил бы без малейшего сожаления.
Для тупоумного человека вроде него самого это не имело ни малейшего смысла, но похоже и сам Король-Лев тоже не понял в чем дело, иначе он не послал бы за ним через Кулак Солнца, чтобы решить проблему. Верно, сам Павек тоже был озабочен, когда после битвы в Квирайте выяснилось, что Какзима не нашли и не убили, но не настолько, чтобы упаковать свои пожитки и бегом отправиться в город. Он не видел срочной необходимости. Урик принадлежит Королю Хаману, как ребенок принадлежит родителям, и вот уже больше тысячи лет Король-Лев доказывал, что умеет заботиться о том, что ему принадлежит.
Если Лорд Хаману захочет, чтобы Какзим умер, Какзим умрет. Просто и эффективно.
Перебрав все возможности, какие он только мог себе представить, Павек нашел только одно единственное удовлетворительное объяснение появление Матры в Квирайте: Лорду Хаману скучно. Это было обычное объяснение, когда внезапные странные приказы проходили вниз через иерархию гражданского бюро; приказы, которые выгоняли детей-сирот на внешние стены раскрашивать портреты Короля-Льва на двадцать пятый день пятнадцатой, или перекрасить все килты в другой цвет.
Иногда по той же причине Лорд Хаману устраивал войну, или разрешал своим домашним зверюшкам, высшим темпларам, поиграть в заговор. Он сделал Павека высшим темпларом, и теперь Павек должен стать его ежедневным развлечением, прежде чем Лорд Хаману сам займется охотой на халфлинга.
Павек видел во сне желто-зеленые глаза среди звезд, смеющиеся и прищуренные, а острые когти вонзались ему в тело, вырывая сердце из-под ребер. Естественно, что когда он просыпался, небо было темно, но медальон с выемкой жег его даже через одежду, и Павек никогда не был абсолютно уверен, что это только сон.
В противоположность его беспокойным ночным кошмарам, Звайн и Руари решили, по видимому, что это будет самое замечательное приключение за всю их молодую жизнь. Они бесконечно болтали о храбрости, мудрости и победе, которую они конечно одержат. Звайн воображал, как он бросает окровавленную голову Какзима к ногам Короля-Льва и получает от него в награду золота по весу головы. Руари, к его чести, думал только о награде для Квирайта. И даже Матру охватило тщеславие, хотя ее ожидания были намного более скромными: неисчерпаемый запас плодов кабры и красных бусинок.
Все трое пытались и его заразить своим энтузиазмом, называя его стариком, когда он сопротивлялся. Основание для этого у них было. Павек хорошо помнил себя в возрасте Руари — не слишком много лет назад — и уже тогда он был осторожен и предусмотрителен, как старик.
Не считая скуки короля-волшебника, больше всего Павек опасался именно амбиций своих молодых и неугомонных союзников.
Руари здорово повзрослел за последний год. У него еще случались моменты безрассудства, юношеского упрямства, но в целом Павек верил, что полуэльф действует рассудительно и держит себя под контролем. Звайн, напротив, был еще слишком молод, и был в том самом возрасте, когда мальчишки все встречают в штыки, не слушают никого и страдают от по большей части придуманных юношеских страданий. Время от времени он уходил в себя и замыкался — особенно когда Павек и Руари занимались жестокими, но абсолютно непоследовательными спорами. Мальчик страсто желал больше внимание к себе, а Павек никак не мог быть доброй мамочкой, но частенько из чистого упрямста отвергал даже то, что Павек мог ему предложить, что делало его жизнь еще более трудной.
Что касается Матры…сделанная женщина оставалась загадкой. На несколько лет моложе Звайна, она была не столько ребенком — хотя у нее были совершенно детские понятия обо всем — сколько диким зверем, взрослым и непредсказуемым. Она была намного сильнее, чем казалась, и умела, как она постоянно говорила, «защищать себя».
Матра рассказала, что она выехала из Кело, рыночной деревни, расположенной почти на прямой линии между Уриком и настоящим положением Квирайта, в которой содержалось стадо канков Короля Хаману. Но Павек по традиции решил въехать в Урик с другого, не правильного направления.
Они обогнули город, проведя лишнюю ночь в пустыне, и на следующее утро выехали на южную дорогу в город сразу после восхода.
На этом закончилась вся их скрытность и вся их секретность. Как только огромные и яркие королевские канки с колокольчиками оказались на дороге, по всем обрабатываемым полям и тропинкам полетели слухи. Павек быстро распознал небольшие клубы пыли, остававшиеся от бегунов, несущих слово своим господам, задолго до того, как они приблизились к городу. Все сохраняли дистанцию, конечно, даже благородные леди, путешествовавшие в изысканных, занавешанных беседках на спинах гигантских ящериц, но любопытство — самая сильная из эмоций смертных, а парад раскрашенных жуков Короля Урика был чуть ли не более великолепен, чем выход самого Льва. Впрочем на Павека, Руари или Звайна особенно не глазели, но Матра, элеганта с белой кожей и необычной маской на лице, привлекала всеобщее внимание. Когда они оказались в Модекане, той самой рыночной деревне, где в прошлом Квириты регистрировали свою зарнеку, чтобы продать ее на следующий день, все глаза глядели только на нее.
Павек не имел ни малейшего понятия, в какой день они добрались до Модекана, но в деревне было тихо. Регистраторы Модекана никак не ожидали путешественников, по меньшей мере путешественников едущих на спинах канков короля-волшебника. Павек уже начал сожалеть о своем решении ехать через Модекан, в котором их внушительное прибытие будет предметом разговоров и самых невероятных слухов по меньшей мере еще год, если не десять.
Он насчитал по меньшей мере девятнадцать бешенных ударов деревенского гонга, пока они не приехали; в стенах деревни даже прибытие самого Лорда Хаману встречалось не более чем десятью ударами.
Все темплары Модекана выстроились у ворот, надев свои заляпаные пятнами желтые туники, которые никогда бы не вышли за стены бывшей казармы Павека. Все остальные Модекане собрались за их линией, шеи вытянуты, головы крутятся туда и сюда, чтобы лучше видеть. Три шага через ворота, и все пары глаз уставилась на Матру. Толстая женщина-человек, на рукаве желтой тунике которой было чуть больше нашивок, чем у остальных, поторопилась вперед, к канку Матры, и низко наклонилась, предлагая собственную спину в качестве подпорки при спуске с канка. Большие как птичьи яйца глаза Матры выпучились от изумления, и вместо того, чтобы спуститься, она поставила ноги на седло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
