Читаем без скачивания По рукоять в опасности - Дик Фрэнсис

Внутри первых двух таких сарайчиков, куда я заглянул, было очень грязно и сыро. И что еще важнее, Гольден-Мальт не стал пить воду, которую я обнаружил там. Он фыркал и брезгливо отворачивался. Сердиться на него за это не следовало. Я должен был верить его конскому чутью.

Третий сарай, к которому мы подъехали, казался грязнее, чем первые два, но Гольден-Мальт охотно вошел туда, а потом вышел и стал пить воду из желоба еще раньше, чем я успел убрать с поверхности воды мелкий сор.

С чувством большого облегчения я ждал, пока Гольден-Мальт не напьется вдоволь, а потом снова ввел его в сарай. Мне опять повезло. Я увидел железное кольцо, укрепленное в стене, и привязал коня к нему, а прихваченную в дорогу сеть с сеном поместил так, чтобы Гольден-Мальт мог, когда захочет, есть его. Я расседлал коня и вынес упряжь туда, где Гольден-Мальт не мог наступить на нее.

Как у большинства таких сараев, вход здесь был с восточной стороны, а остальные, не имевшие окон стены защищали животных от ветра. К счастью, в тот вечер ветра не было, и, хотя с наступлением темноты похолодало, я предпочел остаться снаружи.

Я расстегнул мешок и, достав из него теплый жакет, с чувством благодарности надел его на себя. Без него это ночное путешествие оказалось бы просто невозможным. Потом я сложил мешок в несколько слоев, соорудив из него подобие подушки, а седло приставил к стене сарая, так что получилось нечто вроде спинки стула. Я не унывал. Мне приходилось проводить в шотландских горах и не такие ночи.

Когда стемнело, в ясном небе зажглись звезды, а ниже, между холмами, россыпи огоньков в окошках хижин убедили меня в том, что одиночество мое весьма относительно. Впрочем, одиночество — для меня, во всяком случае, — было нормальным состоянием.

Внутри сарая слышался ровный хруст. Это Гольден-Мальт жевал сено. Я почувствовал, что голоден. Завтракал я в Лондоне, а потом съел плитку шоколада в поезде. Подумать о том, чтобы взять что-то с собой, было некогда.

Справиться с чувством голода одним усилием воли не удавалось. Я зачерпнул руками воду из желоба и принюхался к ней. Нельзя сказать, что вода была слишком чистой, но, рассудил я, раз уж Гольден-Мальт ее пил, то и мне можно. Холодная вода помогает справиться с голодом, а голод — такая противная штука! Пустой желудок — это еще полбеды. Куда хуже, что от голода ощущается слабость во всем теле и болит голова.

Чтобы согреть руки, я заснул их в карманы жакета и заснул сидя, но вскоре после двух часов (если верить светящемуся циферблату дешевых часов, купленных взамен украденных золотых, доставшихся мне после смерти отца) проснулся от холода. В сарае было так тихо, что я испугался и сразу же вошел туда, но Гольден-Мальт оказался на месте. Он спал. Глаза у него были открыты, но сумеречны.

Я вышел из сарая и, стараясь не шуметь, несколько раз обошел вокруг него, чтобы размяться и согреться. Потом снова зачерпнул из желоба воды, напился и сел на прежнее место дожидаться рассвета.

Невеселые мысли копошились у меня в голове.

Неприязнь ко мне, которую Сэртис перенял от Пэтси, теперь наверняка усилится и превратится в ненависть. Он не простит того, что я отделал его на глазах Ксении, его дочери. И неважно, что именно он заварил всю эту кашу, приехав к Эмили забрать Гольден-Мальта. Неважно и то, что он первым набросился на меня с кулаками. Он никогда не забудет того, что при дочке оказался битым по всем статьям, что ненавистный Александр Кинлох и Гольден-Мальта отстоял, и его самого, Сэртиса, запер в деннике для лошадей.

Ксения, можно было не сомневаться, станет теперь моим врагом на всю жизнь. Ненависть ее матери ко мне так велика, что мне, наверное, лучше не откладывать решение вопроса о телохранителе. Кто-то же отправил «туристов» в мою хижину.

«В следующий раз ты у нас завизжишь...»

Вот чертовщина, подумал я. Даже отказ от защиты интересов Айвэна (а стало быть, и от защиты интересов матери) не избавит меня от ненависти и мести Пэтси.

Сэртис — зять Айвэна, а я — пасынок. Кому из нас принадлежит законный приоритет? И существует ли такой приоритет вообще?

Мне нестерпимо хотелось заниматься только своим делом — живописью. Я жаждал как можно скорее вернуться к своему мольберту, в свою тихую хижину... Зоя Ланг, ее портрет — вот что сейчас заполняло всего меня. Даже раздумывая над тем, можно ли пить не очень свежую воду из желоба, я видел в своем воображении впадины под скулами Зои Ланг и представлял себе пурпурный блеск на бирюзе, который станет бледнее благодаря растворителю. Внутренний мир этой женщины надо передать прозрачными оттенками, надо преодолеть непроницаемость живой материи, но так, чтобы не потерялся, остался виден человек из плоти и крови, мыслящий, надеющийся и одолеваемый сомнениями.

Я стремился к идеалу. Когда для осуществления замысла мне не хватало творческих сил и способностей, мной овладевало самоубийственное отчаяние, хорошо знакомое тем, кто жаждет достигнуть вершины и не достигает, не может достигнуть ее. Избранные, кому эта вершина по плечу, рождаются, может быть, раз в сто лет. Их немного, этих счастливцев, отмеченных благодатью ли, проклятием ли...

Остаток ночи я провел в тяжелой полудреме, из которой пробудился, дрожа от холода, при первых тусклых проблесках рассвета. В сарае слышен был глухой и тяжелый стук копыт Гольден-Мальта о землю. Для меня это послужило прозаическим сигналом, что у него кончилось сено. Я отвязал коня от железного кольца и вывел из сарая напиться. В эту минуту мне казалось, что мы с ним побратимы на маленькой затерянной в космосе планете.

Решив, что трава вполне годится на завтрак, Гольден-Мальт принялся жевать ее, а я тем временем держал в руке его повод и думал о чашке горячего кофе и ломтике жареного хлеба. Потом, когда рассвет уже набрал силу, я оседлал и взнуздал Гольден-Мальта в сарае, а сам обулся в сапоги для верховой езды. Когда, по моим предположениям, первые вереницы выводимых на тренинг лошадей должны были оживить окрестный ландшафт, я забрался в седло и приступил к завершению операции по исчезновению Гольден-Мальта.

Я двинулся на восток. Дорога Риджуэй, параллельная нашему с Гольден-Мальтом курсу, находилась сейчас севернее. Впереди должна была быть дорога из Вонтиджа на юг, в Хангерфорд. Я намеревался пересечь ее, чтобы выехать на ближайшую широкую равнину, где многие тренеры держали свои конюшни. Там, возможно, никто не узнает коня из Ламборна. Ни Эмили, ни я в возникшей спешке перед вечерним появлением жокеев не подумали, что надо было бы как-то замаскировать характерные признаки Гольден-Мальта.

Подъехав к главной дороге, я спешился, чтобы перевести через нее Гольден-Мальта, сначала открыв, а потом закрыв ворота. Теперь перед нами была равнина, расположенная к югу от Вонтиджа. В любом направлении отсюда в пяти-шести милях можно было найти подходящую группу тренируемых лошадей и присоединиться к ней.

Мне подошла бы группа не более чем из четырех-пяти лошадей. Я рассчитывал на то, что тренер из небольшой конюшни окажется более гостеприимным. Но время шло, а никаких лошадей нам на пути не встречалось. Я забеспокоился, может, еду не туда, куда надо. Но вдруг впереди показались четыре лошади, неторопливо бредущие обратно в конюшню. Одну из них вел в поводу спешившийся жокей.

Я последовал за этой группой, держась на некотором удалении и стараясь придать себе самый что ни на есть непринужденный вид. Группа свернула в сторону деревушки, за домиками которой проглядывала широкая полоса идущего с севера на юг шоссе, должно быть — А 34. Нечего было и думать пересечь такую широченную магистраль верхом на лошади.

Дорога в деревню полого спускалась вниз. Вереница из четырех лошадей упорно приближалась к магистрали, и я неожиданно обнаружил, что под магистралью проложен туннель. Продолжая двигаться вдоль деревни, почти в самом конце ее, лошади свернули в облупившиеся ворота небольшой конюшни.

Во дворе конюшни стоял передвижной денник. На нем была написана фамилия тренера и номер его телефона. Я направил Гольден-Мальта к телефонной будке, которую заметил чуть раньше. Жонглируя поводом и монетками, я позвонил тренеру, оторвав его от столь важного дела, как завтрак.

Я — владелец лошади и одновременно — жокей-любитель. Только что я крупно поссорился со своим тренером в Даунсе, так крупно, что забрал от него свою лошадь и сейчас ищу, куда бы на некоторое время пристроить ее. Выслушав это краткое сообщение и мою просьбу, тренер сразу же согласился помочь. Его энтузиазм усилился, когда вскоре он узрел меня на чистокровном коне и получил щедрое вознаграждение за постой Гольден-Мальта.

Когда я спросил тренера («зовите меня Филом»), как быстрее всего добраться до Лондона, он посоветовал мне взять такси до Дидкота. Стоило делать такой крюк верхом на Гольден-Мальте, чтобы в конце концов оказаться ближе к коневодческой ферме Сэртиса и Пэтси, чем к конюшне Эмили! Се ля ви, как говорят французы.