— А вы, матушка, Татьяна Борисовна, не извольте беспокоиться о просьбах, что мне дали: они все порешены.
— Не знаю, как и благодарить Ваше Высокопреосвященство за милостивое внимание ваше ко мне.
— Благодарить нечего, — продолжал он, — всем отказано. [29, с. 339].
* * *
Старуха (Н. К.) Загряжская говорила великому князю Михаилу Павловичу: "Не хочу умереть скоропостижно. Придешь на небо угорелая и впопыхах, а мне нужно сделать Господу Богу три вопроса: кто был Лжедмитрий, кто Железная маска и шевалье д'Еон — мужчина или женщина? Говорят также, что Людовик XVII увезен из Тампля и его спасли; мне и об этом надо спросить".
— Так вы уверены, что попадете на небо? — ответил великий князь.
Старуха обиделась и с резкостью ответила: "А вы думаете, я родилась на то, чтобы торчать в прихожей чистилища?" [119, с. 566.]
* * *
Графа Кочубея похоронили в Невском монастыре. Графиня выпросила у государя позволение огородить решеткою часть пола, под которой он лежит. Старушка Новосильцова сказала: "Посмотрим, каково-то будет ему в день второго пришествия. Он еще будет карабкаться через свою решетку, а другие давно уж будут на небесах". [81, с. 164–165.]
* * *
Приятель князя Дашкова выражал ему удивление, что он ухаживает за госпожою, которая не хороша собою, да и не молода. "Все это так, — отвечал князь, — но если бы ты знал, как она благодарна!" [29, с. 117.]
* * *
"Нет круглых дураков, — говорил генерал Курута, — посмотрите, например, на В.: как умно играет он в вист!" [29, с. 130.]
* * *
Я играла с ним (В. Ф. Одоевским) на фортепиано по пять часов подряд; мой муж храпел полчаса после обеда, а потом спасался бегством от моей музыки, как от кошачьего концерта; княгиня была так ревнива, что оставалась слушать нас; я ей говорила: "Княгиня, советую вам ехать домой, нас с Одоевским хоть в одну ванну посади, ничего не будет". [119, с. 504–505.]
* * *
Раз, кончивший курс казенный студент, очень хорошо занимавшийся и определенный потом в какую-то губернскую гимназию старшим учителем, услышав, что в одной из московских гимназий открылась по его части ваканция младшего учителя, пришел просить у графа (С. Г. Строганова) перемещения. Цель молодого человека состояла в том, чтобы продолжать заниматься своим делом, на что он не имел средств в губернском городе. По несчастию, Строганов вышел из кабинета желтый, как церковная свечка.
— Какое вы имеете право на это место? — спросил он, глядя по сторонам и подергивая усы.
— Я потому прошу, граф, этого места, что именно теперь открылась ваканция.
— Да и еще одна открывается, — перебил граф, — ваканция нашего посла в Константинополе. Не хотите ли ее?
— Я не знал, что она зависит от Вашего Сиятельства, — ответил молодой человек, — я приму место посла с искренней благодарностью. [ЗЗа, с. 195.]
* * *
Сергей Григорьевич (Строганов) жил у брата своего, министра внутренних дел. Я входил в залу в то самое время, как Строганов выходил. Он был в белых штанах и во всех своих регалиях, лента через плечо; он ехал во дворец. Увидя меня, он остановился и, отведя меня в сторону, стал расспрашивать о моем деле. Он и его брат были возмущены безобразием моей ссылки.
Это было во время болезни моей жены, несколько? дней после рождения малютки, который умер. Должно быть, в моих глазах, словах было видно большое негодование или раздражение, потому что Строганов вдруг; стал меня уговаривать, чтобы я переносил испытания с христианской кротостью.
— Поверьте, — говорил он, — каждому на свой пай и достается нести крест.
"Даже и очень много иногда", — подумал я, глядя на всевозможные кресты и крестики, застилавшие его грудь. [ЗЗа, с. 197.]
* * *
Однажды вечером (одноногий А. С. Норов) хотел показать себя галантным по отношению к г-же Никитенко, жене цензора; шел дождь, он надел одну галошу и говорит слуге: "А где же другая?" — "Другая осталась под Бородином". [119, с. 482.]
* * *
В ее (Е. М. Хитрово) салоне, кроме представителей большого света, ежедневно можно было встретить Жуковского, Пушкина, Гоголя, Нелединского-Мелецкого и двух-трех других тогдашних модных литераторов. По этому поводу молва, любившая позлословить, выдумала следующий анекдот: Елисавета Михайловна поздно просыпалась, долго лежала в кровати и принимала избранных посетителей у себя в спальне; когда гость допускался к ней, то, поздоровавшись с хозяйкой, он, разумеется, намеревался сесть; г-жа Хитрово останавливала его: "Нет, не садитесь на это кресло, это Пушкина, — говорила она, — нет, не на диван — это место Жуковского, нет, не на этот стул — это стул Гоголя — садитесь ко мне на кровать: это место всех! (Asseyez-vous sur mon lit, c'est la place de tout le mon-de)". [124, c. 438.]
* * *
К празднику светлого воскресения обыкновенно раздаются чины, ленты, награды лицам, находящимся на службе. В это время происходит оживленная мена поздравлений. Кто-то из подобных поздравителей подходит к Жуковскому во дворце и говорит ему: "Нельзя ли поздравить и Ваше Превосходительство?" "Как же, — отвечает он, — и очень можно". — "А с чем именно, позвольте спросить?" — "Да со днем Святой Пасхи". [29, с. 448.]
* * *
Жуковский не имел определенного звания по службе при дворе. Он говорил, что в торжественно-праздничные дни и дни придворных выходов он был знатною особою обоего пола (известное выражение в официальных повестках). [29, с. 448.]
* * *
Шутки Жуковского были детские, и всегда повторялись; он ими сам очень тешился. Одну зиму он назначил обедать у меня по средам и приезжал в сюртуке; но один раз случилось, что другие (например, дипломаты) были во фраках: и ему и нам становилось неловко. На следующую среду он пришел в сюртуке, за ним человек нес развернутый фрак. "Вот я приехал во фраке, а теперь, братец Григорий, сказал он человеку, — уложи его хорошенько". [119, с. 20.]
* * *
Однажды обедали мы с Плетневым у Гнедича на даче. За обедом понадобилась соль Плетневу; глядь, а соли нет. "Что же это, Николай Иванович, стол у тебя кривой", — сказал он (известная русская поговорка: без соли стол кривой). Плетнев вспомнил русскую, но забыл французскую поговорку: не надобно говорить о веревке в доме повешенного (Гнедич был крив). [29, с. 368.]
* * *
При Павлове (Николае Филипповиче) говорили об общественных делах и о том, что не должно разглашать их недостатки и погрешности. "Сору из избы выносить не должно", — кто-то заметил. "Хороша же будет изба, — возразил Павлов, — если никогда из нее сору не выносить". [29, с. 74.]
* * *
Загоскин отличался, как известно, необыкновенным добродушием и наивностью. Хотя талант его всегда очень ценился знатоками и любителями литературы, но все были изумлены, когда он стал знакомить своих друзей с отрывками из рукописи своего "Юрия Милославского". От автора не ожидали, чтобы он мог написать роман, и притом исполненный такими достоинствами. На одном из первых чтений "Юрия Милославского", происходящем в близко знакомом Загоскину семействе, хозяйка, под живым впечатлением чтения, подошла, по окончании его, к автору и сказала:
— Признаюсь, Михаил Николаевич, мы от вас этого не ожидали.
— И я сам тоже, — отвечал Загоскин. [52, с. 45].
* * *
Вариант.
Славу писателя доставил ему (М. Н. Загоскину) "Юрий Милославский". В первый раз читал он его у Вельяминовых. Все удивлялись этому роману. После чтения стали подходить к нему с похвалами, совершенно справедливыми, но между которых у иных слушателей выражалось такое приветствие: "Ну, Михаил Николаевич), мы этого от вас не ожидали!" — "Правда? — отвечал добродушный Ми (хайл) Ник(олаевич). — Я этого и сам не ожидал!" [43, с. 551.]
* * *
При его всегдашней веселости иногда приходили на него и грустные минуты задумчивости, которыми, признаюсь, он всегда смешил меня. Однажды приезжает ко мне Михаил Николаевич: "Грустно, братец! Все думаю: что такое в нас душа?" — "Что тебе это вздумалось?" — "Да вот что: разные ли в нас души, или во всех одинакие? Ежели разные, то за что же человек будет отвечать, что в нем душа или глупая, или злая! А ежели у всех одинакие, то хорошо, как душа попадет в голову умному человеку: вот, например, как мы с тобой, а посадят ее в голову к дураку, она, чай, и думает: чем же я виновата, что сижу в потемках? Право, так. Грустно, братец!" [43, с. 553.]
* * *
У меня обедало несколько приятелей. Это было в 1824 году, когда я жил у Николы в Плотниках, в доме Грязновой. В это время в Москве был Грибоедов, которого я знал и иногда с ним встречался в обществе, но не был с ним знаком. Перед обедом Загоскин отвел меня в сторону и говорит мне: "Послушай, друг Мишель! Я знаю, что ты говорил всегда правду, однако побожись!" Я не любил божиться, но уверил его, что скажу ему всю правду. "Ну, так скажи мне — дурак я или умен?" Я очень удивился, но, натурально, отвечал, что умен. "Ну, душенька, как ты меня обрадовал! — отвечал восхищенный Загоскин и бросился обнимать меня. — Я тебе верю и теперь спокоен! Вообрази же: Грибоедов уверяет, что я дурак", [43, с. 553–554.]
