«Паккард» уперся никелированным бампером в ворота пакгауза 18-С. Кули в куцых клешах и широкой куртке, распахнутой на груди, всмотрелся, наклонившись к ветровому стеклу. Ворота распахнули четверо, с явной натугой передвигая ржавые створки. Не часто, видно, их открывали... Проехав несколько метров, машина снова уперлась в преграду — гофрированный экран с огромной надписью на китайском и французском: «Опасно для жизни! Ждать разрешения! Высоковольтные установки!».
Ворота снова закрыли, и упал мрак. Нго включил фары.
— Выходим, — сказал Клео.
Взвыл электромотор. Экран потянулся вверх.
Несколько десятков керосиновых ламп едва освещали пустой ангар, в середине которого за длинным столом человек двадцать возились с какими-то тряпками. На досках матово поблескивали ровные желтоватые бруски. Стоял приторно- гнилостный запах то ли пальмового масла, то ли гниющих крабов.
— Фу, вонь... Чем это так неприятно пахнет? — капризно сказала Рене.
— Лучший запах в мире, мадам, — ответил Нго.
Бруно взял со стола брусок, который потянул ладонь вниз. Поднес к коптилке. В квадратной вдавленности стояло обозначение «Р4883». Австралийское золото!
— Слитки этого разряда называются «путешествующими», — сказал Нго. — Не подумайте чего... Золото отличной пробы и действительно разлито австралийским казначейством. Любой банк мира безоговорочно примет и не спросит об источнике. Он указан... Три тысячи унций раскладываются по особым кармашкам в одну куртку. Куртки надеваются на тело, под одежду. Выстирать не всегда успеваем, потому и запах... Мы его ценим. Европеец-таможенник воротит нос от азиатского грязнули.
— Какой нежный и ласковый, — сказала Рене, поглаживая слиток.
На другом краю стола в распоротые канистры из-под горючего паковали пачки стянутых крест-накрест бамбуковым лыком красных банкнот с изображением лаосского короля. Человек в специальной выгородке, чтобы скрывать фейерверки сыпавшихся из-под сварочного пистолета искр, сшивал подававшиеся заготовки.
Вот где шла настоящая жизнь! Не на пирсах, где по трапам тащатся на «Пастер» искалеченные вояки, одурманенные разговорами о величии Франции, обобранные собственными командирами. Слава всевышнему и китайским богам, что ему, Бруно, повезло с иным выходом из грязной войны. Нет, не встанет он в затылок последнему в очереди, тянущейся на борт пакетбота... Придет день, и он прокатит Рене на «паккарде». С вышколенным шофером. Его место здесь, в Азии. С Востока он не уедет. Если суждено выпасть из его мертвеющих рук когда -нибудь большим деньгам, таким большим, что их хватит многим его потомкам, пусть произойдет это тут, в Сайгоне.
Кули, набивавший подкладку куртки слитками, сказал соседу, возившемуся с пачками лаосских денег:
— Посмотри, Сы, как одеваются бабы у заморских чертей... Будто на ней ничего нет.
Сун Юй, по привычке державшаяся в тени, в отдалении от мужа, прислушалась.
— Ха, это что, — ответил Сы. — С моей стороны стола дьяволица вообще похожа на черепаху без панциря...
— Ты! — сказала ему Сун Юй вполголоса. — Заткни протухший рот.
Нго никогда и ничего не упускал из виду в таких местах.
— Этого человека зовут Сы Фэн, госпожа Сун Юй, — сказал он. — Принят месяц назад. Переплыл с материка на плоту из пинг-понговых шариков. Перевез заодно оттуда две тысячи шестьсот унций. Гарантии абсолютно надежные, проверено. Здесь никого не знает, поэтому полезен...
— Сы? — спросил Клео Сурапато. Он поднял коптилку к лицу упаковщика. Молодое. Парню от силы лет двадцать. — Редкое имя... Кто твой отец?
— Мой отец Сы, господин.
— И все?
— Он Сы. Служил в армии красных. Скончался от старости и ран. Он ненавидел красных. Поддерживал связь с людьми уважаемого господина Нго в Кантоне. Ведь так, господин Нго? Подтвердите, прошу вас....
— Что ты еще знаешь о своем отце... Сы? Не вспоминал ли он о путешествии в страну таджиков, когда красные пришли в Пекин?
— Господин Нго, я должен отвечать этому человеку?
— Ответь этому человеку. Я хотел бы послушать тоже.
Бруно заметил — у китайцев случилось непредвиденное. Он зашел так, чтобы Рене оказалась за его спиной.
— В чем дело, Клео? — окликнул он партнера.
— Помнится, отец что-то говорил о долгом и неудачном походе в западном направлении... Кажется, за золотом, господин, — сказал спокойно Сы. — Деталей не знаю... Он мечтал, чтобы я занимался тем, чем он хотел раньше... то есть перевозкой золота. Вот и все. А что?
— Свободен, — сказал Клео. И по-французски Бруно: — Этот паренек вел себя непочтительно и принес извинения.
К «паккарду» Клео и Сун Юй шли последними, тихо обменявшись несколькими словами. Бруно почти натолкнулся в полумраке на Нго, остановившегося вместе с Рене, и вздрогнул.
— Ваш тесть, господин Доуви, — сказал тихо Нго, — может подняться завтра на борт «Пастера» и предъявить вот этот коносамент на груз золота, который прибыл из Марселя, лично капитану. Его превосходительство генерал де Шомон-Гитри получит груз незамедлительно и отвезет его директору сайгонского отделения «Индокитайского банка». Вне сомнения, охрана у него будет. Не так ли? Документы о сделке на удобрения с «Туссен Тор» к тому времени туда доставят. Чек на одиннадцать миллионов долларов я буду ждать послезавтра утром. Договорились?
— Действительно, — сказал Бруно, старясь казаться как можно спокойным, — дожидаться, пока обернутся корсиканские деньги...
— Только терять время, — закончил Клео. — Пусть это будет параллельная сделка.
Это значило, что золото в нательных куртках кули, которые понесут завтра утром чемоданы полковника Беллона на борт пакетбота, вернется в сейф «Индокитайского банка».
— Поздравляю с вашим треугольным флагом, — сказал Нго. — Кажется, мы излишне долго не решались вступать в более тесное сотрудничество, господин Доуви.
В кантонском землячестве это означало, что Бруно Лябасти получал самостоятельность, феодальную территорию, на которой в полном праве обирать кого и сколько хочет, нанимать и выгонять подчиненных, платить им или нет. Территорию на стыке двух королевств. Гибнущего французского и вечного, неизменного и непоколебимого кантонских триад. Узы Бруно с триадами могла отныне разорвать только его собственная смерть.
Тридцать лет спустя Бруно, превращая в пепел свое прошлое, поджидал Клео, который теперь, наверное, отдал бы девять десятых состояния, чтобы вернуться назад, в тот день в Сайгонском порту и в пакгауз 18-С. Чтобы убить черепашье яйцо от капитана Сы, о котором и Бруно, и Клео и думать-то забыли через минуту, как увидели...
Когда Бруно открыл дверь, за его спиной в комнате полыхал бумажный пожар, а за бумажным в просторном окне другой — тысячи судовых огней на рейде.
Какое-то время они оба молча постояли у окна, в котором теперь отражались их лица.
— Сегодня в гостинице, когда я возил отца к травнику, на меня выскочили Бамбуковые братья, эти... из банды «Бамбуковый сад», — сказал Клео медленно.
— У тебя с ними или у них с тобой счеты?
— Назвали одного. Капитана Сы...
— Что за личность?
— Длинная история. Человек долго гонялся за отцом в сорок девятом, пытался вырвать золото, которое и нам-то не принадлежало еще... Думаю, что это кто-то из его потомков или людей, которым он передал сведения.
— Вымогательство с использованием сведений такой давности?!
— Самое грубое и прямое. Не остановятся.
— Успокойся...
— Легко советовать.
Бруно вычистил трубку в пепельницу, спрятал ее в замшевый мешочек. Набил новую из пачки «Боркумского утеса». Поворошил кочергой догоравшие бумаги. Пламя вспыхнуло ярче.
— Мне советовать легко, — сказал он. — Завтра или послезавтра я начинаю атаку, крупномасштабную, на тех, кто восстает против власти Круга в «Бамбуковом саду». С целью их уничтожения. Первый залп сделает пресса. Остальные будут страшнее... Успокойся.
