Ничего не увидел. И подумал о том, что не только война изменяла лик земли и песенность ее природы. Даже при крепостничестве в селах был уют и приметы счастья. Куда же все подевалось?.. Вспомнилась родная Кордышивка тридцатых годов, страшный голод, людоедство и тяжкий труд селян в полях и на фермах, за который они получали в лучшем случае двадцать копеек в день. Ведь это было куда хуже крепостного права… Да, тогда было пусть небольшое, но право. Право!.. Страшно, когда перед тобой возникают вопросы, на которые трудно ответить…
Мы шли дальше. Перед нами простирались незасеянные поля, заболоченные луга, тонущие в дымке всхолмленные дали.
Поздней ночью вышли на разбитую, разъезженную дорогу, приведшую нас в большое село. «Оккупировали» для ночлега пять просторных хат. Скудно поужинали — съели все, что удалось наскрести в наших «сидорах» (так называли тогда вещмешки с лямками, заменявшие ранцы). Отведали по нескольку вареных картофелин «в мундирах» из чугунка, который сердобольная хозяйка дома поставила на стол, хотя сами крестьяне жили впроголодь после того, как через их места прокатились отступавшие немецкие части; они «подмели» всю живность — скот, птицу… Потом нужна была помощь гнавшим врага к Днестру передовым войскам Советской Армии. Так что на долю наших вторых эшелонов оставались крохи или ничего не оставалось.
Смертельно усталые, мы, уступив девушкам единственную кровать, полати, лежанку, печь, улеглись на пол, устланный соломой, не подозревая, что эта ночь принесет нам величайшую неожиданность.
Работала у нас в печатном цеху малоприметная, тихая девчушка Саня Шевченко. Низкорослая, курносая, чернобровая, круглолицая — не красавица, но и не дурнушка. Не знаю, откуда она родом, как оказалась в нашей типографии. Была очень замкнутой, неразговорчивой. Одетая в ватные брюки, фуфайку, повязанная пуховым платком, она походила на колобок. Числилась в штате «Мужества», как и все девушки, вольнонаемной. Не было в редакции секрета о том, кто за кем ухаживает, кто кому отвечает взаимностью, кто по ком сохнет. Это больше всего касалось наших шоферов, молодых полиграфистов, меньше — корреспондентов, которые в редакции появлялись наездами, чтобы «отписаться». Саня же никому не позволяла за собой ухаживать, держалась так, будто ее не было вовсе, и словно нарочно ходила с испачканным типографской краской лицом. Во время тяжкого дневного перехода Саня держала себя молодцом, не ныла и не проклинала болотную непролазь, как это слышалось от других девушек и даже от мужчин.
Спали мы беспробудно, не слыша ни мужского храпа, от которого, наверное, стекла в окнах дребезжали, ни возни и шепота на печке. И вдруг перед рассветом в доме загорланил… нет, не петух. Ребенок!.. Мне почудилось, что слышу я его во сне. Но ребенок продолжал кричать. Зашушукалась наша женская половина. Мужчины тоже все проснулись и очумело прислушивались к тому, что происходит на печке, где за ситцевой занавеской горела лампа.
Вдруг с печки раздался повелительный голос хозяйки:
— А ну все чоловики на улицу! Покурите там!.. Саня девочку родила…
— Как это — родила?! — хриплым со сна голосом испуганно спросил подполковник Ушеренко.
— Обыкновенно, как все рожают, — весело ответила хозяйка. — Как вас мать родила, как меня…
Через минуту мы, одетые и обутые, столпились во дворе у ворот. Молчали, каждый пребывая в шоке и с трудом осмысливая случившееся. Всем было непонятно, как это удалось Сане скрыть свою беременность? Как решилась она пойти с нами в далекую и тяжкую дорогу?… А если б родовые схватки наступили в пути, среди поля?..
— О чем молчим, господа офицеры? — вдруг невесело спросил Сергей Смирнов.
У меня сжалось сердце. Томило странное чувство, которое никак не могло соединиться с мыслью, оформиться в понимание чего-то важного. Видел, что и товарищи мои пребывали в состоянии потерянности. Ведь три года мы видели только смерть, страдания искалеченных людей, испытывали страх под обстрелами и бомбежками, а тут вдруг стали свидетелями рождения человека. Этим, наверное, можно объяснить, что мы потом так сердечно уговаривали Саню не стыдиться случившегося, хвалили ее за выдержку, равную истинному героизму. Ведь и не вскрикнула в родовых муках! И родила девочку, которой предстоит быть продолжательницей рода человеческого, таявшего сейчас в жестокой войне.
А меня раскаленной стрелой пронзила еще одна мысль — почти суеверная: только-только мы побывали в Моринцах, где родился Тарас Григорьевич Шевченко, и вдруг такое совпадение — на свет Божий у Сани в этих же местах появилась девочка Шевченко, еще не имеющая имени. А если б мальчик?.. Чего только не преподнесет тебе воображение, как талисман волшебства… А вдруг Саня из одного рода с Тарасом Григорьевичем?.. И в памяти возникли будто провидческие стихи из бессмертной «Катерины» Тараса:
…Катерино, сердце мое!Лишенько з тобою!Де ти в свiтi подiнешся3 малим сиротою?Хто спитае, привпаеБез милого в свiтi?Батько, мати — чужi люде,Тяжко з ними жити!
Встал вопрос: что предпринять и как поступить в этой ситуации? Ведь дальнейшая судьба Сани и ее ребенка на нашей совести…
Мы продолжали стоять у ворот, дымя папиросами.
— Ну, так о чем молчим? — повторил свой вопрос Смирнов. — Человек же родился!.. Помните рассказ Максима Горького «Рождение человека»?
— Рождение человека — это хорошо, подарок природы, — мрачно откликнулся подполковник Ушеренко. — Но что теперь делать с этим подарком?
— Зачислить в штат редакции и взять на особое довольствие, — шутливо предложил я. — Могу составить проект приказа.
— Вот сам и подписывай этот приказ! — Ушеренко не принял шутки. — А как будем докладывать начальству? В политотделе и без того насмешек хватает: нашу газету переименовали из «Мужества» в «Замужество».
Все вдруг развеселились. Посыпались остроты:
— Теперь еще имеем роддом при редакции…
— И детские ясли…
— Значит, надо вводить в штатное расписание две новые должности.
— Зачем? Пусть редактор по совместительству будет заведующим роддомом…
— А секретарь возглавит детские ясли.
Из соседних хат начали выходить ночевавшие там «мужественники». Весть о том, что печатница Саня родила ребенка, воспринимали как очередной розыгрыш и похохатывали.
— Товарищ подполковник, — с притворной наивностью обратился старшина Дмитриев к Ушеренко, — а кто же отец ребенка?
Яков Михайлович вспылил:
— А мне откуда знать? Я недавно прибыл в редакцию! Из вас надо вытряхивать отцовство!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
