id="id12">
ЕЩЕ ОДИН ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК
На работе Абатурин чувствовал себя нехорошо. Болела голова, поташнивало. Почему-то раздражал скрип монтажных ключей, белые вспышки сварочного аппарата Блажевича.
Линев в этот день трижды проверял у Павла крепление монтажного пояса, и это тоже сердило Павла.
Со смены зашел в библиотеку и спросил книги о туберкулезе. Ему дали тонкую популярную брошюру.
До шести часов он вызубрил эту брошюру наизусть. Автор утверждал, что болезнь вовсе не так страшна, как думают многие, во всяком случае она поддается полному излечению.
До свидания оставалось около двух часов. Теперь можно было отправиться в общежитие, поесть, привести себя в порядок.
Ни Линева, ни Блажевича не было дома. Кузякин сидел на своей кровати и безголосо тянул песенку. Увидев Павла, подергал себя за бороду, сказал, вздыхая:
— Слава богу, хоть ты пришел. Скучища, сказать тебе не могу.
— Странный вы человек, Гордей Игнатьич, — не выдержал Павел. — У вас жена, детишки, а вы тут волком воете.
— Детишков жалко, — свесил голову на грудь Кузякин. — Маленькие они и защититься не умеют.
— Вот и пошли бы домой.
— Меня уж бригадир уламывал. Не могу. Баба отвратная больно.
Он засунул конец бороды в рот, сказал, кивая на дверь:
— Никак, твои идут.
Бригадир и сварщик вошли в комнату мрачные, молча посдирали с себя пиджаки.
— Где были? — спросил Абатурин.
— У гэ́тага дзивака́ дома. Баба, правда, распу́сница и стерва. Детей жаль.
Линев походил по комнате, ни на кого не глядя, и вдруг сорвался:
— Там дым коромыслом, мужичье самогон хлещет, а ты тут на койке пухнешь?!
Кузякин захлопал ресницами, спросил робко:
— Чего это раскричался, парень? Перебрал, что ли?
— Я табе́ покажу «перебрал»! — заорал Блажевич. — У цябе́ дзе́тки там плачут со страху. Чертям тошно!
Он вытянул из-под кровати Кузякина его чемодан и потащил к двери.
— За́раз проси пако́й для сябе́ и детей.
— Погоди, — остановил его Линев. — Зря. Не дадут ему комнату. Без году неделя у нас и пьет, дьявол.
— Что ж делать?
Линев походил по комнате, поскреб в затылке. Еще походил, морща лоб. Сказал, стараясь скрыть вздох:
— Мне комнату должны дать. Здесь на правом берегу. Ну, не к спеху. Потерплю.
Блажевич непонимающе взглянул на приятеля.
— Пусть Гордей Игнатьевич ее забирает, ему нужнее, — пояснил Линев, глядя в сторону. Ему было явно жаль свою комнату.
— Гэ́та здо́рава! — всплеснул руками Блажевич. — А як жа ты?
— Я ж сказал: не к спеху. Завтра пойдем к начальнику и попросим.
У Кузякина на лице выступили красные пятна, он кинулся было к Линеву, но тут же замер, будто прибитый. Прищурил глаза, и чувство злой обиды загорелось в них.
— Смеешься, бригадир?
— Нет, Гордей Игнатьич. Не смеюсь.
Старый монтажник пристально посмотрел на Линева, и взгляды их уткнулись друг в друга.
— Будто бы не смеешься, Линев?
— Нет.
Линев выдержал прямой и колющий, будто шило, взгляд Кузякина, и тот, нервно вздохнув, понял: бригадир говорит правду.
Гордей Игнатьевич тихонько, не сводя глаз с Линева, пошел ему навстречу.
— Спасибо, друг, — сказал он, и голос его задрожал. — На весь век мне о тебе память. И от детишков спасибо.
— Мне спасибо не надо, — хмуро покачал головой бригадир. — Чтоб ни глотка водки. Понял? А то приду и отберу комнату.
— Да господи ты боже мой! — воскликнул Кузякин. — Да ни капельки, вот тебе крест. С детишками не положено. Разве только в праздник.
— Ну, вот и столковались, — снова вздохнул Линев. — Я ж говорил: Кузякин не пропащий человек.
— Чалаве́к з галаво́й, — проворчал Блажевич. — Каб яго́ чорт узя́в…
Было видно, что сварщику жаль друга, пошедшего на такую жертву.
— Завтра дом заселять будут, — сказал Линев. Приготовься. С женой поди договорись, чтоб детишек отпустила.
— Да ты не беспокойся, друг, — торопливо отозвался Кузякин, — это такая гулява, она с радостью отдаст.
Он бросился было к чемодану для того, чтоб немедленно готовить свое барахлишко к переезду, но остановился, и снова недоверие сузило его глаза:
— А не шутишь, Линев? Ведь это ж кусок от сердца оторвать.
— Шутят в цирке. А мы с тобой — рабочие люди, Гордей Игнатьич.
— Спасибо, — сказал Кузякин и опустил голову.
— И от меня спасибо, Виктор, — подошел к бригадиру Абатурин. — Может, вся жизнь теперь у Гордея Игнатьича наладится. Дети все же.
В продолжение всего этого разговора Павел то и дело поглядывал на часы, тревожно всматривался через окно в свинцовое небо, придавленное тучами.
До свидания оставалось около часа. Простившись со всеми, Павел торопливо прошел на остановку трамвая. Вскоре он был уже у театра.
Ручные часы показывали половину восьмого. Абатурин, покашливая, закурил папиросу, быстро высосал ее всю без остатка и от окурка поджег новую.
Анны не было.
Он ходил крупными шагами возле памятника Пушкину и убеждал себя, что как только дойдет до угла театра и обернется — увидит Вакорину.
Он много раз взглядывал на часы, и ему показалось, что стрелки остановились. Даже потряс руку и послушал тиканье.
В половине девятого Павел говорил себе, что она просто задержалась, что, может быть, ей нездоровится, но в девять понял: не придет.
Сердце у него упало: «Неужели все?.. А может, она уже получила назначение? В другой город? Нет, конечно, — она же лечится!».
— Ну? — внимательно посмотрел на него Блажевич, когда Павел вернулся в общежитие.
Абатурин отрицательно покачал головой.
— Няма́ чым пахвали́цца, — вздохнул Блажевич. — До́бра, нам Катя поможет, коли на то пошло.
Утром Линев сказал Абатурину:
— Ты с Блажевичем — на работу, а я — живой ногой к начальству. Ордер на Кузякина перепишу. А то есть такие ловчилы — влезут в жилье, не выгонишь потом.
— А если не перепишут?
— Я им не перепишу! — погрозил бригадир. — Я до райкома дойду, до «Правды».
Повернулся к Кузякину, распорядился:
— Ты иди со мной, Гордей Игнатьич, на улице постоишь, у конторы.
Покопался пятерней в затылке, добавил:
— О грузовичке заодно договоримся. Чтоб быстро, как на фронте.
Когда уже Абатурин и Блажевич уходили, крикнул им в спину:
— Вы мастеру скажите, где мы. Отработаем, за нами не пропадет.
Эта смена тянулась для Абатурина утомительно долго. Состояние Павла, наверно, было заметно со стороны: то Вася Воробей, то Климчук подходили к нему, будто невзначай, спрашивали:
— Как дела, Паня? Здоров? Заходи, не то уведут девку другие парни.
Они говорили, разумеется, о студентке, учившей их девочек играть на пианино. Павел понимал: шутят, и все-таки не мог заставить себя улыбнуться.
Здесь только Блажевич знал, отчего худо Павлу, и старался помочь приятелю.
— Не кисни, адна́к, Паня, — шептал Блажевич. — Усе образуется.
Возвращаясь с работы, они одновременно
