Читаем без скачивания Штрафбат 999 - Хайнц Конзалик

— Сейчас уже приедем, — объявил обер-ефрейтор.

— А когда мы возвращаемся? — спросил Дойчман.

— Завтра утром.

— А сегодня не получится?

— Хотел бы посмотреть на того идиота, который ночью попрется через контролируемый партизанами район!

Ага, значит, завтра утром, отметил про себя Дойчман. Значит, ночевать придется здесь. Можно и к ней пойти на ночь. Можно и…

Они ехали мимо жалких лачуг окраины города.

— Далеко еще? — спросил Дойчман.

— Да нет, пара-тройка улочек, и мы на месте.

Возня с накладными, получение всего необходимого и погрузка на сани заняли несколько часов. Все оказалось не так-то просто, впрочем, именно на это ему и намекал доктор Берген — штрафной батальон не числился ни в одном списке. Только когда Дойчман обратился к командиру 999-го батальона гауптману Барту, который отрядил вместе с ним своего писаря, предварительно облаяв кого-то из снабженцев по телефону, все пошло как по маслу.

— Ладно, я в солдатскую гостиницу, — заявил обер-ефрейтор, как только с делами было покончено. — Ты тоже?

— Нет, я туда не пойду, — наотрез отказался Дойчман.

— Да брось ты! Пошли, я скажу, что ты со мной. Там нормально, есть пара бабенок, довольно ничего, пивка попьем, и вообще…

— Нет, спасибо. Пивка мы с тобой выпьем в другой раз.

Дойчман уже принял решение. Собственно, оно было принято, как только он услышал от доктора Бергмана о предстоящей ему командировке в Оршу. Желание увидеть Таню перевесило все опасения. И он по опустелым темным улицам городка торопливо направился к Днепру, а завидев вдали ее домик, припустил чуть ли не бегом. Часы показывали около одиннадцати часов вечера, когда Дойчман стоял у толстой дощатой двери хаты. Из трубы в ясное ночное небо тонкой струйкой, поднимался дым — очевидно, огонь в плите не угасал никогда. Было холодно. Дойчман чувствовал, как мороз обжигает лицо, забирается под шинель, в сапоги. Он медлил. В окнах света не было, Таня наверняка уже спит. Вокруг ни души. Днепр снова сковал лед. Завтра саперов вновь погонят сюда взрывать его… В конце концов он нажал на дверь. Она оказалась не заперта, на секунду мелькнула мысль о том, что в русских деревнях вообще редко встретишь дверь на запоре, и о том, как уклад жизни здесь, в этой необозримо-огромной стране, разнился от Германии.

Дверь со скрипом поддалась, он шагнул в красноватый от пламени печи полумрак. В плите потрескивали толстые поленья. Дверь в комнатку Тани была приоткрыта. Притворив за собой дверь хаты, Дойчман, тяжело дыша, так и продолжал стоять у порога освещаемой лишь пламенем печи большой комнаты. И тут до него сквозь потрескивание дров донеслось дыхание Тани. Девушка спала. По скрипучим доскам Дойчман медленно направился к серевшему в темноте прямоугольнику — двери в комнату, где спала Таня. Остановившись на полпути, он снял с себя шинель, пилотку с опущенными клапанами, рукавицы. И сразу же почувствовал, как его обволакивает приятное тепло натопленной хаты. Сделав несколько шагов к кровати Тани, он остановился. Медленно, словно боясь разбудить спавшую девушку, Эрнст опустился на колени, почти вплотную приблизившись лицом к ровно дышащей во сне Тане. Рот девушки был полуоткрыт, черные волосы разметались по подушке. И тут она внезапно проснулась.

— Таня… — прошептал Дойчман.

Он заметил, как в багровом полумраке блеснули ее широко раскрытые глаза, а на губах появилась улыбка, не улыбка даже, а след ее. Или это ему почудилось? Может, это все — плод его разгоряченной фантазии? Может, он напридумывал себе, что осчастливит Таню, ввалившись к ней среди ночи? Но едва услышав ее голос, понял, что нет, не напридумывал, что она на самом деле счастлива видеть его.

— Михаил… — выдохнула она, и ее обнаженные руки сплелись у него на затылке. Девушка, проведя ладонью по волосам Эрнста, прижала к себе его голову…

…Проснувшись, Дойчман быстро взглянул на часы. Было без нескольких минут шесть.

— Скоро уже надо будет идти, — сказал он.

— Когда? — спросила Таня.

— Через час.

— Тебе обязательно нужно идти?

— Ну конечно, а как же еще? Если я останусь здесь, меня мигом хватятся и найдут.

— Оставайся здесь… Я… я спрячу тебя… Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь… Пока не наступит мир.

Девушка вцепилась в рукав Эрнста, не желая отпускать его от себя, словно это была их последняя в жизни встреча.

— Я люблю тебя… Люблю! — страстно шептала она. — Люблю больше жизни, ты самый дорогой для меня человек, ты мне дороже России, дороже матери, отца, дороже всех, всех, всех… Не знаю, что со мной творится, не понимаю… Но я так, так люблю тебя!

Дойчман, пораженный этим всплеском чувств, не в силах был вымолвить ни слова, а Таня продолжала говорить, она рассказывала ему о том, что она словно перенеслась в будущее, в котором места не было ни ей, ни ему, да и не могло быть: в чем в чем, но в этом Дойчман не сомневался ни на минуту.

— Когда кончится война, мы будем жить, Михаил, я пойду за тобой куда угодно… Да, я люблю свою Родину, но теперь моей Родиной стал ты, ты стал для меня всем на свете, всем на свете…

Когда Дойчман, собираясь уходить, стал одеваться, события нескольких минувших часов показались ему грезами, сном, долгим и прекрасным. Этого не могло быть. Это было сновидение, и стоит ему пробудиться, как все станет на свои места: штрафбат, Обермайер, Крюль, Шванеке, Видек, изувеченные окровавленные обрубки тел и вечный страх погибнуть. А все остальное — сны, иной раз посещающие солдата, когда он ненароком прикорнет в грязном сыром окопе или землянке, пока вокруг вновь не забушует смерть и не пробудит его. Реальностью были мысли о Юлии, об их с ней прошлом, хотя временами они уносились вдаль, и в такие минуты Дойчману казалось, что ничего этого не было вовсе, как не было, не могло быть минувшей ночи.

Таня заварила чай. Завтракали они молча, каждый был погружен в раздумья. И все же Дойчман понимал, что и он, и Таня думают сейчас об одном и том же: о близости, той степени абсолютной близости, которая только может возникнуть между двумя людьми. Может, оттого, что и для них с Таней настоящее воплощалось лишь в мгновениях, которым не было места в будущем? Может, оттого, что оба пытались втиснуть упущенное в прошлом и невозможное в будущем счастье в эту одну-единственную ночь и серое, едва брезжившее за окном утро?

— Ешь, Михаил, — услышал он.

Подняв голову, он увидел, как Таня улыбается ему, эта обычная фраза вместила в себя целый мир любви и стремление всю себя без остатка отдать ему.

Сергей Павлович Деньков, толкнув дверь, вошел в хату. Ни Эрнст, ни Таня не слышали, как он подошел. Его шапка, мех полушубка, брови побелели от инея. Захлопнув ногой дверь, он молча пустым взглядом уставился на сидевших за столом Таню и Дойчмана. Не отрывая от них взора, он стянул с головы меховую шапку и бросил ее на табурет. Потом улыбнулся, и у Дойчмана от этой улыбки похолодела спина: это была улыбка человека, которому явно не до улыбок, злая, ожесточенная, угрожающая.

— Доброе утро, — помедлив, произнес Дойчман.

— Доброе утро, — с сильным акцентом хрипло ответил пришедший Сергей.

Он смерил взглядом Эрнста — ни погон, ни знаков различия, ни оружия. Сразу после прибытия этого непонятного батальона в Оршу он радировал об этом в Москву и получил ответ: мол, речь идет о батальоне штрафников. Сергею были известны аналогичные подразделения Красной Армии. Они рекрутировались из отъявленных негодяев: преступников, убийц, врагов социализма. В мирное время они валили вековые деревья в сибирской тайге, работали на шахтах. Когда пришла война, им доверили защищать Родину, если, конечно, у них еще оставались силы держать оружие.

Посмотрев на Таню, он увидел лишь ее горящие глаза на побледневшем лице. Их взгляд объяснил Сергею все. Заметив темные круги под ними, он лишь горько усмехнулся в душе. Тут уже вопросы были неуместны — он понял, что между ними произошло…

Таня поднялась.

— Это Сергей, — ломким, придушенным голосом, едва слышно произнесла она. — Он крестьянин, живет в Бабиничах.

И тут же, повернувшись к Сергею, произнесла чуть громче:

— Это Михаил.

Сергей какое-то время молча продолжал смотреть на нее, а потом буднично, без эмоций бросил ей, не заботясь о том, что сидевший тут же «Михаил» поймет:

— Сучка ты!

И тут же, круто повернувшись, шагнул к двери. Дойчман вскочил. Растерянность первых секунд миновала.

— Стой! — решительно произнес он.

Это был уже не робкий, застенчивый и беспомощный Эрнст Дойчман, каким его знали все, в том числе и Таня. Неторопливо обойдя стол, он остановился перед Сергеем, холодно взиравшим на него.

— Чего надо? — недружелюбно бросил Сергей.

— Кто ты такой? — спросил его Дойчман.

Тот ухмыльнулся.