Я говорю «невероятно», потому что его маленький ашрам на какое-то время стал мощной кастрюлей-скороваркой, в которой «варились», занимаясь исследованиями, сотни, а затем и тысячи людей. Это был интенсивный, взрывной, революционный, очень провоцирующий эксперимент, который привлек внимание прессы и телевидения, переполошил индийских политиков и притянул отважных искателей и любителей приключений со всего мира.
Возможно, лучший способ познакомить вас с ним – это рассказать свою собственную историю, потому что в 1976 году, когда я приехала в коммуну, эксперимент этот только-только зарождался. Мои личные переживания помогут обрисовать и ту обстановку, в которой развивалась моя практика Тантрических пульсаций.
Я попала в Индию через Европу, где, как уже упоминалось в главе 3, я начала проводить группы по райхианской терапии. В Лондоне я впервые познакомилась с саньясинами – так называют учеников Ошо, и именно они показали мне Динамическую медитацию. Оттуда я улетела в Бомбей, или в Мумбай, как он сейчас называется.
Ашрам Ошо находился в Пуне, примерно в 200 километрах от Мумбая. С первого взгляда это место не производило особого впечатления: два-три больших здания в колониальном стиле, расположенные в сонном пригороде, да спрятанный за ними маленький зал для медитаций.
Но очень скоро я была очарована некой таинственностью, буквально висевшей там в воздухе, особенно по вечерам, когда все покрывала легкая дымка, наполняемая запахами ночных цветов и странными криками экзотических птиц на фоне хора множества сверчков и лягушек. Внутри ашрама существовала какая-то особая вибрация, некая энергия, которую я с трудом могла отделить от теплого субтропического климата. Когда я входила в ворота, мне казалось, что все смешивается в атмосферу, которую я могла впитывать и которая очень быстро взяла верх над первым впечатлением заурядности этого места.
Помимо индийских саньясинов, в коммуне было около сотни людей с Запада, по большей части работавших в ашраме. То, что происходило между ними, мне очень понравилось. Там было много смеха, ощущение подлинного сердечного тепла, и особенно мое внимание привлекали их долгие и очень близкие объятия, которые, казалось, длились часами. Бывало так, что, направляясь в столовую за чашкой чая – его индийской разновидности: крепкого, сладкого, с молоком и специями, – я проходила мимо мужчины и женщины, обнимавшихся на дорожке. Спустя полчаса, возвращаясь обратно, я видела, что они по-прежнему стоят на том же самом месте, тесно прижавшись друг к другу и оставаясь полностью поглощенными собой.
Эти объятия необязательно бывали сексуальными, несмотря на полный телесный контакт. Это было энергетическим явлением – иногда, проходя мимо, я чувствовала жар – и должна признаться, что для меня оно было и загадочным, и привлекательным.
В первый раз я увидела Ошо, придя на его утренний дискурс[4], и я не могу сказать, что его присутствие оказало на меня какое-то немедленное воздействие. Я чувствовала определенное возбуждение и любопытство: «Боже мой, я здесь, в Индии, а этот человек, по слухам, просветленный мастер!» – однако для того, чтобы ощутить в себе способность впитывать его энергию каким-то глубоким образом, потребовалось некоторое время.
В Европе я видела фотографии Ошо, так что его телесный облик более или менее соответствовал моим ожиданиям: лысый, с седой бородой, большими карими глазами, искрившимися, когда он улыбался; не очень высокий, одетый в простую белую робу.
На второй день моего пребывания в ашраме я попросила об инициации в саньясу. Это решение я приняла еще в Европе, потому что было очевидно, что тот опыт, который я надеялась получить с Ошо, мог прийти только через участие. И, кроме того, я всегда была из тех девушек, которые сначала прыгают и лишь потом задают вопросы.
На моем первом даршане (так называлась вечерняя встреча с Ошо) присутствовало человек пятнадцать. Проходил он в той же маленькой аудитории, где Ошо проводил дискурсы.
Когда настала моя очередь, я села перед Ошо. Он попросил меня закрыть глаза, а сам стал писать мое новое имя на листке бумаги. Затем он прикоснулся большим пальцем к моему третьему глазу. Постепенно под опущенными веками мои глаза повернулись вверх, к тому месту, к которому он прикасался. Через несколько мгновений Ошо сказал: «Хорошо», – и убрал руку. Было похоже на то, что он ждал, пока я обращусь внутрь, к самой себе, и лишь затем отпустил мой третий глаз. Затем он попросил меня открыть глаза и показал мне мое имя: Дева Аниша, пояснив, что «дева» означает «божественная», а «аниша» означает «безбожность».
Что за парадокс – быть одновременно и божественной, и безбожной!
Ошо продолжал объяснять, что, по его мнению, парадокс есть самая сущность и закон жизни.
«Бог – это не личность, – говорил он. – В действительности, Бога нет – есть лишь божественная энергия. Лучше называть ее не Богом, а божественностью. Жизнь – божественна, но бога, подобного отцовской фигуре, нет. Нет никого, кто бы манипулировал и управлял. Никто никогда не создавал жизнь – она существует вечно».
Он сказал, что религии, в которых присутствует фигура отца – детские, и что великие религии Востока, подобные той, что основал Гаутама Будда, предназначены для взрослых людей, которые не нуждаются в Боге. Еще Ошо сказал, что ждал меня, и я подумала, что это замечание, возможно, как-то связано с тем, что я – груплидер из Эсалена.
Еще до личной встречи я послала Ошо экземпляр моего буклета «Пульсация и чувство» с дарственной надписью, предоставив себя и свои умения в его распоряжение. Этот буклет до сих пор находится в личной библиотеке Ошо. Я знала, что в ашраме предлагается широкая программа западных методов терапии и восточных медитаций. Мне казалось вполне естественным, что если я собираюсь пробыть в коммуне какое-то время, то я буду здесь также и работать.
На тот момент в моем расписании было запланировано проведение еще нескольких групп в Европе и США. Так что в тот мой первый приезд у меня оставалось время только на то, чтобы самой погрузиться в групповой процесс, который был совершенно не похож на все, с чем я сталкивалась в Эсалене.
Группы в коммуне представляли собой дикие, интенсивные структуры без каких-либо ограничений. Групповой процесс поддерживал выражение всей той подавленной эмоциональной и сексуальной энергии, которую люди пытались сдерживать всю жизнь. В сочетании с Динамической медитацией, проводившейся каждое утро в 6 часов, а также с другими медитационными техниками, пробуждающими и приводящими в движение энергию, это составляло сильнодействующий коктейль, который быстро смыл наш коллективный налет социальной морали и вежливого обхождения.
На этих группах я дралась, лягалась, орала, плакала, занималась любовью… Множество доводящих до крайности ситуаций в итоге заставили меня совершить внутренний квантовый скачок, оставив далеко позади ту личность, которой я себя считала. В результате я открыла в себе такие энергетические ресурсы и грубые животные эмоции, о которых прежде даже и не знала.
Позже я поняла, что группы в этой коммуне на самом деле никогда не прекращались. Можно сказать, что жизнь в Пуне была одной большой группой. Постоянно меняющийся поток любовных приключений, сексуальных связей и взаимоотношений в растущем международном сообществе саньясинов обеспечивал почти круглосуточный процесс переживания интенсивных эмоций.
Вспоминается один случай, когда во время группы, посвященной медитации Випассана, я столкнулась с собственной ревностью крайней степени.
Випассана – не та группа, где предусмотрены столкновения. Это классическая буддийская медитация, в которой вы молча сидите с закрытыми глазами, наблюдая за своим дыханием, и за тем, как в ритме с ним поднимается и опускается живот. Вы встречаетесь со своей уединенностью – и это все.
Однако случилось так, что у моего тогдашнего бойфренда была очень заметная пара туфель. И всякий раз, когда мы выходили из медитационной комнаты, чтобы выполнить «дзэнскую ходьбу», я замечала, что эти туфли неизменно стоят у входа в соседнее помещение, где жила очень привлекательная молодая девушка. Я видела эти туфли ежедневно в течение 10-ти дней, и все, что я могла с этим сделать, – сидеть в молчании, глубоко дышать и наблюдать, как постепенно теряю рассудок.
Штурманом, прокладывавшим для нас курс через этот лабиринт интенсивности, был сам Ошо, который каждое утро в течение полутора часов беседовал с нами. Его дискурсы были построены на изречениях и сутрах просветленных людей прошлого: Гаутамы Будды, Лао-цзы, Патанджали, Кабира, Иисуса – самых разных дзэнских, суфийских и тантрических мастеров. Но основная цель этих бесед состояла в том, чтобы питать пламя нашей осознанности. Именно осознанность должна была помогать нам видеть и понимать все, что с нами происходило.
