«– Человек, порцию ромштексу, – требует посетитель.
– Вам как прикажете, соус отдельно подать?
– Какой соус?.. Ах, вот что! Ромштекс! Конечно, конечно, отдельно. И, пожалуйста, еще стакан чаю.
Официант приносит кусок жареного мяса, соусник, наполненный “соусом”, и стакан чаю.
И посетитель, оставив мясо, подливает в чай “соус” и пьет, вкусно щелкая языком и сладостно щурясь на соусник.
– А что у вас на сладкое? – спрашивает он, покончив с соусом.
– Маседуан[32] из французских фруктов.
– Прошу.
Официант приносит “маседуан”. Посетитель пробует ложечкой юшку, замирает от наслаждения, кивает одобрительно головой и шепчет лакею:
– Пожалуйста, голубчик, еще три порции этого самого…“маседуана”. Да не забудь лимончику и сахарной пудры.
– Слушаюсь-с».
В свете этих маленьких хитростей стоит особо отметить «трезвую» встречу Нового, 1915 года. В нашей предыдущей книге мы приводили замечания современников о том, что непосредственно перед войной публика в Москве пить стала больше. В новогодний праздник 1914 года только шампанского москвичи выпили 30 000 бутылок. И вдруг абсолютная трезвость…
Рестораторы попытались получить разрешение торговать шампанским (всего одну ночь!), но не встретили понимания у главноначальствующего. Пришлось им запасаться безалкогольной «шипучкой».
«Москвичам все равно некуда деться, будут сидеть по ресторанам и пить “трезвое” шампанское», – констатировал обозреватель городской жизни «Утра России». Он же проинформировал москвичей о степени готовности привычных мест развлечения к празднованию по-новому:
«Со вчерашнего дня во всех излюбленных ресторанах началась запись на обычные “столики”. Кое-где их уже разобрали.
В “Метрополь” ездят заказывать лично.
Здесь богатый ассортимент “трезвого” шампанского: есть клубничное и яблочное, виноградный сок, большой выбор сладких вод и сиропов.
В “Праге” добыли какой-то особенный “шипучий” напиток, по вкусу и запаху совсем напоминающий былое искрометное шампанское высших марок.
Публику готовятся угостить необыкновенными изделиями какой-то фирмы в Ревеле.
– Настоящий “Ревельский букет”.
“Яръ” сохраняет весь внешний антураж: цветы, серпантин, конфетти, музыку, и только по части вин и шампанского там будет новый “трезвый” колорит: ланинские воды и сиропы подвозятся возами.
Хорошо работает фабрика Редлиха, выпустившая специальные марки – Пламенного шампанского.
“Ампир” закупил большую партию. […]
В Литературно-художественном кружке, в “Летучей мыши”, в “Алатре” также готовятся с “кваском” встречать Новый год».
К этому перечню напитков добавим некий безалкогольный «Nectar», который рекламировали газеты в канун Нового года. Его также следовало требовать в первоклассных ресторанах и магазинах.
О том, что в действительности москвичи пили, сидя в новогоднюю ночь за ресторанными столиками, мы можем узнать от непосредственных очевидцев событий. Например, инженер Н. М. Щапов оставил в дневнике такую запись: «Расспрашивал знакомых (Карлиных), как они встречали Новый год в ресторане “Метрополь”. Говорят: шампанское подавали в кувшинах, а в счете писали “напиток” (вино запрещено)». Об истинной сущности «кваска», которым потчевали в клубе «Алатр», мы уже приводили свидетельство Л. Л. Сабанеева.
Другой москвич, Н. П. Окунев, зафиксировал в дневнике уже в 1917 года: «…вот что делалось в Москве на Новый год: в ресторанах нарасхват требовали вина и водок, платя за них от 50 до 100 р. за бут[ылку]. Один популярный “веселый уголок” торговал в новогоднюю ночь на 38 000 р.». В январе того же года студенты, празднуя Татьянин день в ресторане «Стрельна», бросили двух своих товарищей в аквариум со стерлядью. Понятно, что «трезвое» шампанское вряд ли могло подвигнуть на такую шалость.
Кстати, о ценах на спиртное в период «сухого закона». Журналист «Голоса Москвы», публиковавший свои обозрения под псевдонимом «Янт», в канун Пасхи 1915 года писал: «Запрещение продажи вина действовало только первое, весьма недолгое время. Очень скоро это запрещение повело лишь к тому, что за вино брали неслыханные цены, тем самым установив новый, весьма тяжкий налог на обывателя.
Жадность в этом направлении доходила до того, что, например, за бутылку рябиновой, стоимостью в рубль с четвертаком, брали по 8 рублей; за трехрублевый коньяк – 15 рублей. И дороже».
Тем не менее традиция требовала встретить праздник как полагается, пусть даже для этого приходилось идти на дополнительные расходы. В дореволюционной Москве этот принцип соблюдали свято. Кто не мог накопить необходимую сумму заблаговременно, действовал по правилу «Займи, но выпей». Недаром предпраздничные дни в московских ломбардах были самой горячей порой.
«Не будет в Москве, по крайней мере, ни одного пасхального стола, не украшенного бутылками всех форм и цветов, – утверждал “Янт”. – Москвичи и вообще-то мало пострадали от трезвости, как оказывается, ничуть не отразившейся на московском быте.
Пьют везде и все».
Ну и, наконец, приведем описание еще одного способа, который помогал москвичам противостоять принудительной трезвости. Он был связан с тем обстоятельством, что в соседних губерниях – Калужской и Владимирской – власти не стали запрещать вино. Желавшим припасть к вожделенному источнику достаточно было совершить непродолжительное путешествие по железной дороге.
Описание нового для москвичей явления – поездок на «калужский курорт» – появилось на страницах «Утра России» в ноябре 1914 года:
«– Билет в Калугу? – переспросил носильщик и очень тонко усмехнулся: – Не достанете, барин. Раньше запасаться надо было. Теперь все до Калуги едут.
Меня удивила эта популярность, такая неожиданная.
– Почему? Что там?
Усмешка носильщика сменилась недоумением.
– Будто не знаете?.. Раньше калужское тесто было, а теперь… другое… Устремляются вроде как к источнику живой воды. Курорт, можно сказать.
– Да бросьте вы эти загадки. Объясните прямо.
Но, очевидно, калужская тайна доставляла носильщику большое удовольствие, и он приподнимал завесу над ней не сразу, а осторожно, по частям.
– Курс лечения… Туда едут без багажа, без всякого, а оттуда возвращаются нагруженные корзинами… Надо бы добавочные поезда назначить; не хватает местов. Калужские источники от трезвости очень помогают.
Ударил звонок. Перед выходом на платформу собралась большая толпа.
– Изволите видеть? Все как есть на Калугу. Пассажира калужского мы сразу видим, потому как он налегке. Ежели и возьмет с собой чемоданчик, то пустой. Видимость одна. А на обратном пути его не поднимешь.
Наконец он перестал испытывать мое терпение и объяснил:
– Целебные источники открылись там, из виноградного вина крепостью не свыше 16 градусов. В этом вся суть и заключается. 16 градусов, что такое? Водичка, но ежели ее взять в достаточном количестве… В Москве и этого нет, ну вот и едут. Я уже который год здесь, а такого движения не помню.
Виноградное вино это теперь в Калуге в каждом углу можно достать, но пуще всего торгует станционный буфетчик. Где тут ходить по городу, разыскивать – высадился из вагона и ладно. Пробки хлопают вроде как град по крыше. Истомились, несчастные, сподобились.
Глухо подошел поезд, и я увидел их, этих калужских путешественников. Зрелище напомнило то, что делается в Лурде, под Парижем, куда стекаются верующие.
Калужский курорт успел оказать свое действие: лица пылали, глаза блестели. Все пошатывались от пережитых впечатлений; были и мужчины и женщины.
И у каждого, как и предсказывал носильщик, в руках корзинка или чемодан, тяжелые, неудержимо стремящиеся к полу.
Калужская вода!..
Толпа, дожидавшаяся у дверей, в свою очередь устремилась на платформу с гулом и криком.
– Видите, что делается? Билеты надо брать за неделю…»
На этом мы, пожалуй, остановимся. Можно приводить еще много фактов и свидетельств, но общая картина от этого вряд ли не изменится. Подчеркнем – авторы не ставили перед собой задачу исследовать «сухой закон» в России как историческое явление. Мы всего лишь пытались описать особенности жизни москвичей в реалиях военного времени.
Отметим лишь один момент: глупо спорить с утверждением, что пьянство – это зло. Но история свидетельствует, что не меньшая глупость – пытаться одолеть это зло запретом всех спиртных напитков. В 1914 году сторонники «сухого закона» исходили из простой формулы «запрет = всеобщее отрезвление». Попытки думающих людей взглянуть на решение проблемы народного пьянства, как на уравнение со многими неизвестными, предавались анафеме. Любая критика объявлялась лоббированием интересов производителей и торговцев вином.
Когда же обозначились явные признаки того, что тяга к спиртному сильнее всех запретов, ни у власти, ни у общественности не нашлось решимости привести законодательство в соответствие с реалиями. Чиновники продолжали вводить новые ограничения, вроде запрета торговать «киндер-бальзамом» в бакалейных лавках, или устанавливали премии в 200 тысяч рублей изобретателю «рвотного» денатурата. А народ продолжал пить.
