родителей, – возразил Джон. – Я сказал, что они их ненавидят. Ненависть не отрицает любовь, напротив, эти чувства так же неразлучны, как ночь и день, как дым и огонь.
– Опять вы играете словами, – прервал его Генрих.
– Виноват, ваше величество. Дабы не запутаться в сложностях удивительного по своему безобразию отрочества, перейду к юности. «Вот когда я могу вздохнуть свободно, – говорит себе счастливый отец, глядя на возмужавшего сына, – вот когда я получу вознаграждение за свои труды по воспитанию. Он – продолжатель дел моих, опора моей немощной старости, ограда от врагов и ударов злой судьбы!» Не менее радуется и родитель прекрасной девицы: «До чего хорошо иметь дочь, – думает он, – которая будет заботиться о своем отце нежно и ласково, со вниманием и терпением, как никто, кроме дочери, не позаботиться о стареющем мужчине! Я выдам ее замуж за достойного человека, и зять станет мне…» – ну, а дальше те же рассуждения, что и в первом случае.
Но как ошибаются и тот, и другой! Как мы знаем, сын часто становится врагом своего отца – злейшим, чем самые злые враги; так уж устроила природа, – молодой вожак стаи всегда борется со старым, побеждает и убивает его. А бывает и так, что сын становится повесой, беспутным гулякой, мотом и расточителем, который не может дождаться смерти своего отца, чтобы овладеть его состоянием и растратить отцовские денежки на девок, вино, пиршества, роскошь, охоту, лошадей, на пускание пыли в глаза и растопыривание перьев перед всем светом.
С дочерями дело обстоит еще хуже: сколько их сбивается с пути истинного, доставляя страдание и стыд своим родителям; сколько, выйдя замуж, забывают отца и мать до тех пор, пока не придет срок делить наследство; сколько платят черной неблагодарностью за добро родительского дома!.. Нет, увольте, что касается меня, то я никогда не взвалю на себя ношу воспитания, – закончил свой рассказ Джон.
– А вы не боитесь, юный джентльмен, что ближе к старости вам захочется видеть около себя родное лицо, что вам захочется передать родному человеку ваш жизненный опыт, а помимо того, отдать и свое состояние в родные руки? – спросил Генрих.
– Возможно, ваше величество – согласился Джон. – Но у меня есть двоюродная сестра, которая собирается выйти замуж. Надеюсь, у нее будут дети, а в нашем роду первым всегда рождается мальчик. Вот пусть сестра и ее муж и заботятся о воспитании своего сына, а для меня мой племянник будет и родным человеком, и учеником, и наследником, то есть тем же, чем я был для сэра Френсиса.
– Не знаю, что здесь сказать, – пожал плечами Генрих. – С вашей колокольни, точнее с колокольни, построенной вашим дядей, земля видится по-иному. Сэр Френсис был в своем роде великий человек, но на высоту, которую достиг, он поднимался всю жизнь. Вы же хотите забраться на построенную им башню, чтобы поплевывать с нее на нас, грешных. В вашем-то возрасте!
– Кто из смертных знает, где вершина его жизни, и в каком возрасте он ее достигнет? Простите мою дерзость, ваше величество, и вы, джентльмены! – поклонился королю и его сотрапезникам Джон. – Разрешите, однако, заметить, ваше величество, что и вы еще не достигли своей вершины, вам еще только предстоит ее достичь.
– Посмотрим, посмотрим, – Генрих довольно улыбнулся.
К нему подошел камергер и шепнул что-то на ухо. Король отбросил салфетку и встал из-за стола.
– Прошу простить меня, джентльмены, – сказал он. – Я должен вас покинуть. Нет, нет, не расходитесь. Закончите завтрак, прошу вас! И выпейте за здоровье моего наследника, – будь он благословенен!
* * *
Страдая отдышкой, Генрих несся по дворцовым коридорам к комнате, где рожала Энни. Едва он зашел туда, как услышал пронзительный крик ребенка.
– Боже мой, Господь милосердный, у меня родился сын! – воскликнул Генрих, схватившись за сердце, на миг остановившееся от радости. Он хотел было подойти к кровати, на которой лежала его жена, но суетившиеся возле служанки остановили его:
– Извините ваше величество, подождите минуту, одну минуту! Сейчас мы все перестелим; одну минуту, ваше величество!
– Но покажите мне моего ребенка! Где он? – обратился король к повитухам.
– Вот, ваше величество, – старшая из них показала младенца, завернутого в шелковое одеяло. Он надрывался от плача, сморщив маленькое крошечное личико.
– Рыжий, – радостно сказал Генрих, приподняв край чепчика у ребенка. – Наша порода. И похож на меня. Правда?
Повитухи смущенно переглянулись.
– Что такое? В чем дело? Да говорите же, черт возьми! – раздраженно крикнул король, переменившись в лице. – Что-то не так с моим сыном?
– Но ваше величество, – пробормотала старшая повитуха. – Это не мальчик, это девочка. У вас родилась дочь, ваше величество.
– Девочка? Дочь? – Генрих настолько растерялся, что не смог больше ничего сказать, и только беспомощно развел руками. – А вы уверены в этом? – спросил он через несколько мгновений, мельком посмотрев на младенца.
– Да, ваше величество. Не может быть никаких сомнений, – ответила повитуха с дрожью в голосе.
Король насупился и сжал кулаки. Лицо его побагровело, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Все в комнате испуганно замерли, ожидая приступа королевского гнева.
– Дайте мне моего ребенка, – раздался в тишине слабый голос Энни.
Повитухи вопросительно взглянули на короля. Он отвернулся.
– Дайте мне мою дочь, – повторила Энни уже тверже.
Генрих неопределенно махнул рукой, и тогда старшая повитуха, поняв это как знак согласия, отдала младенца матери. Энни нежно обняла дочь и прикоснулась губами к ее лбу. Ребенок ткнулся в щеку матери и, наткнувшись на ее нос, попытался сосать его.
Энни счастливо засмеялась.
– Покормите ее, – сказала она повитухам. – Где кормилица?
– Дожидается, ваше величество, – ответили ей. – Сейчас позовем.
Генрих вздохнул, пробурчал что-то и оборотился к супруге.
– Поздравляю вас, дорогая. Скоро вам принесут мои подарки, – сказал он, и, подойдя к жене, поцеловал ее в голову.
– Спасибо, государь, – поблагодарила его Энни.
– Извините меня, но мне нужно уходить. Неотложные государственные дела, – прибавил Генрих.
