отнята пролитием крови. Всегда. Праэс можно было удержать, но им нельзя было владеть. Не будет
Мертвого
Короля, который будет править здесь вечно, не будет Догматов Ночи, которым все должны поклоняться. В Империи Ужаса будет сто тысяч Тиранов, все они будут потеряны и будут цепляться за недосягаемое, пока их не настигнет гибель. И Тиран восстанет заново, с огнем в глазах и неутолимыми амбициями в желудке, которые Творение будет отрицать — но о, жажда! Разве не жажда была причиной всего этого? Это была необычайно поэтичная мысль для Амадея, человека, не особенно склонного к чувствам за пределами некоторых очень определенных границ. Он не стал задерживаться на этом. Тысячи поэтов запечатлели свои слова в душе Пустоши, но он не был одним из них. Наследие, которое он искал, было другого рода, хотя и не менее неуловимым.
— Мы все знаем, что это ложь, Мэдди, — рассмеялась Алайя. — Посмотри на всю эту красивую позолоту вокруг трона — близко, но не касаясь. Некоторые границы не пересекают даже праэс.
Зал был пуст, и так было бы уже большую часть колокола. Алайя всегда ставила самые сильные защитные заклинания, доступные хозяйке Башни, когда они требовали это место для своих попоек. Сегодня вечером, по неофициальной договоренности, они решили сесть рядом с Императором Ужаса Третьим Зловредным. Язвительным, как называли его в историях Праэс. Насколько знал Амадей, за десять лет своего правления он почти ничего не сделал, разве что усмирил восстание гоблинов и потерпел грандиозную неудачу в превращении империи в морскую державу. Ашураны приплыли прямо в Талассину и сожгли наполовину построенный флот: единственные выжившие капитаны немедленно дезертировали, устроившись пиратами на Безбрежных островах и став постоянным лезвием в спине торгового флота Империи.
Он знал, что найдется какая-нибудь маленькая деталь о человеке, которого он не знал, которая удивит его, когда будет связана с чем-то, что Алайя сказала ему сегодня вечером. Ей всегда нравилось вплетать в свои слова маленькие скрытые шутки, чтобы он мог найти их позже, вспоминая. Она была такой, даже когда Стражи пришли за ней в трактир ее отца, до того, как мягкие, но смертоносные игры сераля превратили это умение в лезвие, которое режет так же часто, как и дразнит. Многие Лорды и Леди Праэс просыпались в темноте ночи через несколько недель после аудиенции с Малисией, дрожа от осознания всех последствий, казалось бы, невинного предложения. Амадей взял бутылку, когда Императрица Ужаса Праэс предложила ее, отхлебнул глоток ужасного вина и скривился от вкуса.
— Боги, я не понимаю, почему мы продолжаем пить это пойло, — пробормотал он.
— Ностальгия, — задумчиво произнесла Малисия. — Из всех настоек, сделанных на Калернии, я признаю, что настойки, сделанные на Зеленом Просторе, самые худшие. Однозначно.
Она отхлебнула из горлышка, когда он передал бутылку обратно, и вытерла рот тыльной стороной ладони, даже не притворяясь, что соблюдает манеры. В такие моменты Амадей все еще мог мельком увидеть девушку, которую знал. Ту, со смеющимися глазами и горящими амбициями, все еще не ожесточенную тёмными днями, которые ждали ее впереди. И все же, если не считать нескольких разговоров при лунном свете, он почти ничего не знал об этой девушке. Это было обещание Малисии, с которой он действительно подружился. Половина пути между улыбающейся Алайей и суровой Императрицей Ужаса, которая будет править Пустошью.
— На вкус это грязь и отсутствие перспектив, — сказал он, сделав еще глоток.
Алайя фыркнула. Если бы кто-нибудь из ее придворных когда-нибудь увидел или услышал, как она делает что-то столь недостойное, они подумали бы, что их чувства лгут, прежде чем поверили, что это правда. Его все еще согревало, после всех этих лет, то, что она доверяла ему настолько, чтобы позволить той маленькой части себя, которая принадлежала только ей, вспыхнуть перед ним.
— Воистину, — сказала она, — вкус дома.
Она подняла бутылку в насмешливом приветствии трону.
— За Зеленый Простор, — провозгласил Амадей. — И самую великолепную грязь во всем Творении.
Тон был сардонический, но воспоминания были глубже. В те времена, когда они были никем в житнице разваливающейся Империи: он — в тонкой одежде Имени, которую он надел как плащ дезертира, она — в великой красоте города, такого маленького, что его не было на всех картах. Они ведь вознеслись, не так ли? Ушли дальше, чем имели право. Не то чтобы это право когда-либо имело большое значение для нас обоих.
— На самом деле пронести его в Башню стоит дороже, чем купить само вино, — призналась Алайя, забавляясь. — Я покупаю его ящиками, чтобы насытить свою совесть.
— У нас где-то в Башне целые ящики с этим ужасом? — улыбнулся Блэк. — Воистину, твой арсенал внушает страх.
Сразу после того, как он заговорил, снаружи прогремел гром, придавая его словам странный иронический вес. Вокруг Башни всегда бушевала или готовилась разразиться буря. Векеса обьяснил ему, что быстро меняющиеся погодные условия в Пустоши связаны с этим явлением, хотя Амадей не стал расспрашивать дальше, убедившись, что эту связь нельзя использовать для управления погодой. Жаль, что так. Опустынивание Пустошей никогда не будет полностью уничтожено, но его можно было бы смягчить с помощью правильных инструментов. Откинувшись на мраморную колонну, рядом со старой подругой, Амадей наблюдал за разворачивающейся историей Праэс, выложенной мозаикой на полу, и ничего не говорил.
— Хасенбах заставила Ашур сменить сторону, — наконец сказала Алайя, и веселье исчезло.
Он не стал спрашивать, уверена ли она. Ее агенты проникли в Талассократию глубже, чем агенты Евдокии, и не ошиблись.
— Мы все еще владеем его сыном, — сказал он.
— Он просто голос в их комитетах, пока не умрет его отец, — сказала Алайя.
С Ашуром всегда были проблемы. Они искренне верили в свои ярусы, в то, что гражданин более высокого ранга полностью заслуживает предоставленной ему власти и что попытка перехитрить его до продвижения по службе достойна презрения. Иерархия баалитов настолько глубоко проникла в их общество, что даже спустя столетия после того, как Гегемония утратила свою значимость в больших делах Творения, затмеваемая более молодыми и великими силами, уровни все еще считались священными. Пока Магон Хадаст жив, Ашур будет другом Принципата. Осторожный и эгоистичный друг, но этого было бы достаточно, если бы были даны правильные обещания. Так и будет, в этом Амадей не сомневался.
— Эта девушка с каждым годом становится для нас все опаснее, — сказал он.
—
