мальчишке, чтобы его увести. Наверное, это придало ему храбрости; он, по всей видимости, сказал что-то ещё, потому что, когда они подошли к костру, мужчина вскочил. Держите его подальше от меня, сказал он. Ещё раз увижу здесь — убью.
Когда они ушли, он подкинул дров в костёр, поймал лошадь, снял с неё путы, привязал и оседлал, потом отошёл немного в сторону, расстелил одеяло и улёгся спать в темноте.
Когда он проснулся, на востоке ещё не забрезжил рассвет. У потухшего костра стоял тот самый парень с винтовкой в руке. Лошадь уже несколько раз фыркала, а теперь фыркнула снова.
Так и знал, что прятаться будешь, громко произнёс малец.
Мужчина откинул одеяло, перевернулся на живот, взвёл револьвер и наставил его в небо, где уже целую вечность горели гроздья звёзд. Совместил мушку с желобком на раме и, держа пистолет обеими руками, перевёл через черноту деревьев на тень пришельца, что была ещё темнее.
Вот он я, произнёс он.
Юноша повернулся вместе с винтовкой и выстрелил.
Всё равно ты был не жилец, проговорил мужчина.
В рассветном полумраке подошли ещё двое из той компании. Они были без лошадей. Мальчика помладше подвели туда, где со сложенными на груди руками лежал мёртвый.
Нам никаких разборок не надо, мистер. Мы хотим лишь забрать его.
Забирайте.
Я знал, что похороним его в этой прерии.
Они пришли сюда из Кентукки, мистер. Этот грубиян и его брат. Папа с мамой у них умерли. Деда убил какой-то сумасшедший, и его похоронили в лесу, как собаку. Так он и не увидел ничего доброго в жизни, и теперь у него нет ни души в этом мире.
Рэндалл, погляди хорошенько на того, кто оставил тебя сиротой.
Сирота в своей большой не по размеру одежде держал старый мушкет с отремонтированным прикладом и тупо глядел на мужчину. Ему было лет двенадцать; он выглядел скорее психически ненормальным, чем тупым. Двое других шарили по карманам мёртвого.
Где его винтовка, мистер?
Мужчина стоял, держась рукой за ремень. Он кивнул туда, где она стояла, прислонённая к дереву.
Они принесли её и вручили брату. Это была винтовка Шарпса пятидесятого калибра,[246] и мальчик стоял, держа её и мушкет — этакий нелепый набор оружия, — и хлопал глазами.
Один из парней постарше передал ему шляпу мёртвого, а потом повернулся к мужчине. За эту винтовку он отдал в Литтл-Рок сорок долларов. В Гриффине такие можно купить за десять. Они ничего не стоят. Рэндалл, ты готов?
Помочь нести труп мальчик не мог, потому что был слишком мал. Когда старшие зашагали через прерию с телом его брата на плечах, он плёлся сзади, таща мушкет, винтовку и шляпу. Мужчина смотрел им вслед. Впереди ничего не было. Они просто несли тело через усеянную костями пустыню к голому горизонту. Сирота один раз обернулся, посмотрел на него, а потом стал торопливо нагонять остальных.
Во второй половине дня он перебрался по переправе Маккензи через речушку Клир-Форк, приток Брасоса, и они с лошадью зашагали бок о бок в лучах заката к городку, туда, где на низкой равнине перед ними фонари, разбросанные тут и там в долгах красных сумерках и опускающейся темноте, неторопливо выстраивались в манящие обманчивой гостеприимностью очертания берегов. Они миновали огромные груды костей — целые дамбы из черепов с рогами и выгнутых полумесяцем костей, что походили на старые луки из слоновой кости, сложенные после окончания какой-нибудь легендарной битвы. Высокими изогнутыми валами эти груды уходили к равнине и исчезали в ночи.
Когда они вошли в город, накрапывал дождь. Перед залитыми светом фонарей борделями у коновязи стояли лошади, и когда они проходили мимо, его лошадь с робким ржанием потянулась мордой к их ногам. На безлюдную немощёную улицу доносились звуки скрипки, а из тени в тень перед ними шныряли тощие собаки. На краю городка он подвёл лошадь к перилам, привязал среди других лошадей и ступил на низкие деревянные ступеньки, в тусклую полоску света, падавшую из дверного проёма. В последний раз оглянулся на улицу, на свет, льющийся тут и там из окон в темноту, на последний слабый отсвет на западе и на низкие тёмные холмы вокруг. Потом толкнул двери и вошёл.
Внутри бурлила охваченная неясным возбуждением толпа. Словно это сооружение из необструганных досок было воздвигнуто в самой низкой точке окружающих равнин и людей притягивало туда силой гравитации. Между грубыми столами, держа перед собой шляпу, ковылял старик в тирольском костюме, маленькая девочка в платьице крутила ручку шарманки, а на сбитой из досок сцене, обозначенной целым рядом потрескивавших свечей, с которых уже натекли лужицы жира, кружился в замысловатом танце медведь в кринолине.
Мужчина пробрался к бару, где несколько человек в рубашках с кожаными передниками качали из бочек пиво или наливали виски. За их спинами трудились мальчишки — приносили ящики с бутылками и подавали из моечной на задворках подносы с дымящимися стаканы. Барная стойка была обита цинком, он положил на неё локти, подбросил перед собой серебряную монету и прихлопнул её.
Говорите, или пребудете,[247] сказал бармен.
Виски.
Виски, есть такое дело. Бармен поставил стакан, вынул пробку из бутылки, налил с полчетверти пинты и забрал монету.
Мужчина стоял, глядя на виски. Потом снял шляпу, положил её на стойку, взял стакан, не торопясь выпил. Поставил пустой стакан, вытер рот, повернулся к стойке спиной и опёрся на неё локтями.
Сквозь висевший слоями в желтоватом свете дым на него смотрел судья.
В круглой шляпе с узкими полями он сидел за столом, и его окружали самые разные люди — пастух и погонщик, гуртовщик, фрахтовщик, рудокоп и охотник, солдат и торговец, жулик, бродяга, пьяница, вор. Тысячу лет он вращался среди этой нищеты, среди отребья земного и среди промотавшихся наследников восточных династий, и в этом разношёрстном сборище он был и с ними, и не с ними, словно человек совершенно другого сорта, и казалось, за все эти годы он изменился очень мало или не изменился совсем.
Мужчина отвёл глаза от этого взгляда и стоял, глядя на зажатый кулаками пустой стакан. Подняв голову, он увидел, что на него смотрит бармен. Поднял указательный палец, и тот принёс виски.
Расплатившись, он взял стакан и стал пить. Вдоль задней стенки бара шло зеркало, но в нём отражался лишь дым и какие-то неясные тени. Стонала и скрипела шарманка, на дощатом помосте, высунув язык, неуклюже поворачивался медведь.
Когда мужчина снова бросил взгляд на судью, тот уже стоял
