стоял Роден, со вниманием наблюдавший за этой сценой.
— Вы отсюда не выйдете! — строго сказал сестрам солдат.
— Дагобер, — твердо возразила Бланш, — речь идет о священном долге, и не исполнить его будет низостью.
— А я говорю, что вы отсюда не выйдете! — повторял солдат, с нетерпением топнув ногой.
— Друг мой, — не менее решительно заявила девушка. — Наш отец, расставаясь с нами, дал пример, как надо исполнять свой долг; он не простит нам, если мы забудем урок!
— Как? — закричал вне себя Дагобер, бросаясь к сестрам, чтобы не допустить им уйти. — Вы воображаете, что я во имя какого-то долга пущу вас к холерной больной? Ваш долг — жить, и жить на радость отца… и на мою… Ни слова больше об этом безумии!
— Не может быть никакой опасности навестить Августину в ее комнате! — сказала Роза.
— А если бы даже опасность и была, — прибавила Бланш, — то мы не можем колебаться. Будь добр, Дагобер, пропусти нас.
В это время по лицу внимательно прислушивавшегося Родена промелькнуло выражение зловещей радости; он вздрогнул, и глаза его загорелись мрачным огнем.
— Дагобер, не отказывай нам, — сказала Бланш. — Ведь ты сделал бы для нас то, что мы хотим сделать для другой; в чем же тебе упрекать нас?
Дагобер, заслонявший до тех пор дверь, вдруг отступил и довольно спокойно сказал:
— Я старый безумец!.. Идите… идите… и если вы найдете госпожу Августину у себя, можете там и остаться.
Изумленные словами и тоном Дагобера, сестры остались на месте в нерешительности.
— Но если ее нет здесь… то где же она? — спросила Роза.
— Так я вам и скажу, когда вы так взволнованы.
— Она умерла! — воскликнула Роза, побледнев.
— Да нет же, нет! — успокаивал их солдат. — Клянусь вашим отцом… что нет… Но при первом же приступе болезни она попросила, чтобы ее увезли отсюда… так как боялась заразить остальных.
— Добрая, мужественная женщина! — сказала с нежностью Роза. — А ты еще не хочешь…
— Я не хочу, чтобы вы выходили, и вы не выйдете, хотя бы мне пришлось запереть вас на ключ! — гневно воскликнул солдат и, вспомнив, что всю эту неприятную историю устроил своей болтовней Жокрис, он с яростью прибавил: — А уж палку свою я обломаю о спину этого негодяя!
Говоря это, он повернулся к двери, где молчаливо и настороженно стоял Роден, скрывавший под личиной обычного бесстрастия роковой план, уже родившийся в его голове.
Опечаленные девушки не сомневались больше в отъезде гувернантки и уверенные, что Дагобер ни за что не сообщит им, куда ее увезли, стояли в раздумье.
При виде иезуита, о котором он уже забыл, солдат опять рассердился и крикнул:
— А, вы еще здесь?
— Позвольте вам заметить, месье, — отвечал Роден с видом добродушия, какой он умел на себя напускать, — вы сами ведь стояли в дверях и не давали мне возможности пройти.
— Ну, теперь никто вам не мешает… убирайтесь.
— Я сейчас уберусь… месье… хотя я, конечно, вправе удивляться такому приему.
— Тут дело не в приеме, а в уходе… ну, скорее отправляйтесь!..
— Я пришел, чтобы с вами поговорить…
— Некогда мне разговаривать!
— О важном деле…
— У меня одно важное дело: не оставлять этих детей одних…
— Хорошо, — говорил Роден уже на пороге, — я не стану вам больше надоедать… Я думал, что, принеся хорошие вести о маршале Симоне, я…
— Вести о нашем отце? — с живостью сказала Роза, подходя к Родену.
— О! Расскажите… расскажите! — прибавила Бланш.
— У вас вести о маршале? — сказал Дагобер, подозрительно поглядывая на Родена. — Что же это за вести?
Но Роден, не отвечая на этот вопрос, вернулся в залу и, якобы любуясь Розой и Бланш, воскликнул:
— Какое счастье для меня, что я опять могу порадовать этих милых девушек! Сегодня я вижу их менее печальными, чем тогда, когда я увозил из монастыря, где их заперли. Но прелестны и грациозны они по-прежнему. Как мне было приятно видеть их в объятиях великого отца.
— Их место там, а ваше — не здесь! — грубо ответил Дагобер и указал Родену на дверь.
— Ну, у доктора Балейнье, — улыбаясь, тихонько сказал иезуит, — надеюсь, я был на месте, когда возвратил вам ваш орден… когда мадемуазель де Кардовилль не дала вам задушить меня, назвав меня своим освободителем!.. Право, девочки, он чуть меня не задушил: несмотря на его годы, у него рука железная. Ха-ха-ха! Впрочем, пруссаки и казаки знают это еще лучше меня…
Этими словами иезуит ловко напомнил о своих услугах. Мадемуазель де Кардовилль сообщила маршалу, что Роден очень опасный человек, что она была им одурачена, но отец Розы и Бланш в заботах и огорчениях забыл предупредить Дагобера. Впрочем, солдат инстинктивно не доверял иезуиту, несмотря на все благоприятные признаки; он был слишком научен опытом, чтобы всему этому верить. Поэтому он отрывисто заметил:
— Ладно, тут дело не в том, какая у меня рука, а…
— Если я и намекнул на пылкость вашего характера, — келейно сказал Роден, продолжая приближаться к сестрам круговыми движениями пресмыкающегося, свойственными ему, — то это только при воспоминании о тех маленьких услугах, какие я имел счастье вам оказать…
Дагобер пристально взглянул на Родена, опустившего при этом свои вялые веки, и сказал:
— Во-первых, порядочный человек никогда не напомнит об услугах, какие он оказал, а вы уже в третий раз возвращаетесь к этому вопросу…
— Но, Дагобер, — шепнула ему Роза, — если речь идет об отце…
Солдат жестом попросил девушку замолчать и предоставить говорить ему. Продолжая смотреть в глаза Родену, солдат прибавил:
— Хитрая вы штучка… ну да ведь и я старый воробей.
— Я хитрый? — простодушно сказал Роден.
— Ладно… знаю. Вы думаете; вы меня обошли вашими ловкими фразами? Нет, сорвалось! Слушайте: кто-то из вашей шайки святош стащил у меня крест… вы его мне отдали… Ладно. Кто-то из той же шайки похитил девочек… вы их привели обратно… Ладно… Вы донесли на этого предателя д'Эгриньи… Так… Но что же это доказывает? Во-первых, что вы настолько низки, что были участником этой банды, во-вторых, что вы же имели низость на нее донести. Оба эти поступка достаточно гнусны, и поэтому вы мне очень подозрительны. Проваливайте, проваливайте… смотреть на вас — вредно для девочек…
— Но…
— Без «но»!.. Когда такой штукарь принимается за добрые дела, под этим скрывается какая-нибудь мерзость… Надо остерегаться, и я остерегаюсь.
— Я понимаю, — холодно заметил Роден, негодуя, что не может обойти солдата, — что это недоверие победить нельзя… Но вы хотя бы подумали, какая мне выгода вас обманывать?
— Уж не без умысла, видно, вы сюда забрались, если
