занять доминантную позицию над слабыми, а кому-то — надеждой на величие и благое будущее, построенное на силе воле, воспитанной жестокостью в слабом духе и теле.
Уставшие глаза, цвета вспыхнувшего пламени на луже разлитого по полу масла, медленно оторвались от тяжело дышащего Зико и перекинулись на меня. В полной тишине старик изучил меня. Ни один мускул на его лице не дрогнул, даже когда его взгляд упал на подол уродливого плаща из пары дюжин мужских лиц, чьи улыбки были обращены в стену позади меня. Я был обыденностью для этого человека. Я был данностью.
Не отрывая от меня глаз, он произнёс хриплым голосом:
— И кого ты привёл в мой дом, Зико?
Зико убрал меч в ножны. Стащил кожаную перчатку с правой ладони и зачесал влажные от пота волосы назад.
— Тебя сейчас должно волновать другое, — прошипел Зико, скривив губы от отвращения, которое он испытывал к этому человека.
— И что же, сынок…
— Не называй меня так! — зарычал Зико.
Старик вскочил с кровати с грацией молодого самца. Он хоть и был стар, но дури в нём было предостаточно. Улыбка сошла с лица, сменившись животным оскалом.
— Нет я буду тебя так называть! — взревел мужчина и начал тыкать пальцем в Зико. — Хочешь, убей меня. Хочешь, выбрось в море и утопи. Хочешь, сожги на костре, но это не изменит того факта, что ты мой сын. И что же, сынок, меня сейчас должно волновать? То, что ты считаешь меня предателем, хотя сам приводишь кровокожа в мой дом? Или то, что ты якобы очистил город от кровокожих, убил всех, но сам стоишь в шаге от одного из них? — старик вдруг успокоился и хмыкну. — Хотя, сынок, есть одна вещь, которая меня начала волновать именно сейчас, именно в этот момент, когда ты вступил в мой дом с этим кровокожам…
— И что же, Орам?
— А то, что ты наконец сможешь меня понять!
— Нет! — гаркнул Зико, уставившись на старика.
— Почему же? Чем оно, — старик коротко взглянул на меня, после чего вновь перевёл взгляд на Зико, — отличается от других кровокожих?
— А тем, что другие кровокожи убили твоего сына! Они убили Норока, отец!
Слова Зико впитали в себя желчь и ненависть. В его взгляде, обращённым на лицо старика, было лишь одно желание — увидеть, как этот престарелый мужчина мучается и страдает. Но ничего подобного не происходило.
— Зико, — произнёс старец. — Это не кровокожи убили Норока. Это ты его погубил. Ты его выпихнул на дорогу, которую он бы никогда не выбрал! — последние слова сорвались с мужских губ с невероятной злобой.
— Как ты смеешь меня обвинять в выборе дороги, на которую сам и выбросил! Ты — мерзавец! И не пытайся отрицать того факта, что из-за тебя был убит Норок. Ты предал нас! Ты предал своих сыновей. Ты предал свою семью…
— Да кто научил тебя таким речам, глупец⁈ Кто влил тебе в уши столь горький яд?
— Мои глаза! То, что я видел! То, что я видел смерть матери от твоих рук! Я что, должен был сидеть на месте и принять это как должное?
Зико разозлился не на шутку. Молодая кровь вскипела в его жилах, заставляя тяжело дышать и делать выбор в пользу эмоций, а не разума. Правая рука медленно поползла к ножнам, но остановилась рядом с рукоятью меча. Вытянутые пальцы сжались в кулак, успокаивая вскипевший внутри его души гнев.
Старик вновь улыбнулся, его тело содрогнулось от нездорового хохота.
— Хочешь убить меня, сынок? Так убей! Найдёшь в себе силы?
— Я не такой как ты! И никогда руку не подниму на своего… мне противно и сложно произнести это слово, но я произнесу его, даже если оно относится к тебе… Не подниму руку на своего родного!
— Да оглянись ты, глупый мальчик! — ревел старик на всю комнату, — Посмотри, что мы сделали! Народ победил голод и болезни! Мы стали жить. Не существовать, а жить! Вспомни жалкие лачуги вдоль побережья моря, в которых мы жили. Вспомни голодные дни и жуткий кашель, сотрясающий по ночам воздух во всей деревне. Кровокожи помогли нам…
— Они заставили тебя убить мать!
Улыбка с лица старика ушла, оставив тень безразличия. Брови нахмурились, дыхание ровное. Воспоминания его никак не трогали, в отличии от Зико, которому каждое упоминание о матери давалось с болью в сердце.
— Твоя мать была другой. И ты это прекрасно знаешь. Она не могла сосуществовать с кровокожами. Она стала препятствием не только на их пути, но и на нашем.
— Мы могли бы уйти прочь из деревни…
— Кровокожи этого бы не допустили. Столь печальный факт был всегда известен тебе.
Зико был загнан в тупик. Его душу разрывала правда и истина, которую он избегал всеми силами. Время лечит. Так он думал, и надеялся, что если вновь встанет перед лицом своей боли — она уйдёт, упадёт перед ним на колени и слёзно попросит о прощении.
Время не вылечило. Время всё усугубило. Каждый остался при своей правде, при своих принципах, и даже смерть одного из сыновей не сумела хоть чуть-чуть пошатнуть взгляды родного человека.
Но у Зико был козырь.
Сегодня… Сейчас он стоял перед своим отцом победителем. И столь немалый факт бодрил его и разгонял кровь в жилах, которую я ощущал не хуже крови на кончике своего языка. Как запах пота, отравивший воздух в этой богато обставленной комнате с окнами с видом на море.
— Мы убили всех кровокожих, — прошипел Зико, глядя на отца исподлобья.
— Мои глаза видят совсем другую картину, — старик усмехнулся, окинул меня взглядом.
— Её зовут Инга, она спасла меня и моих людей.
— И теперь ты её раб?
— Нет! — гаркнул Зико. — В отличии от тебя я никому не продавался в рабство!
— Сынок, ты только посмотри к чему привели твои глупости? Вместо того, чтобы жить спокойной жизнью, трудиться во благо своего города и будущего, ты бродишь по лесам и устраиваешь бесполезные набеги, которые, рано или поздно для тебя обернуться смертью. Как для твоего брата! И теперь ты стоишь в моём доме, и знакомишь со своей подружкой-кровокожем. Кто из нас сошёл с ума?
— Ваш сын, — я решил влезть в этот
