— Кури. Открой окно.
Дерябин долго возился с набухшими рамами. Дождь все моросил. Пахло липами. Он опять почувствовал легкую тревогу, обозлился на себя за способность вспоминать неприятное.
— Машенька Костерина… давно не видела ее?
— Почему? Работаем в одном отделе. — Татьяна вдруг засмеялась. — Все скучные отчеты с ваших совещаний мне известны: прибежит и — на ухо: «Аркаша выступал, гляди». А Аркаша… — Татьяна помолчала, не сразу решаясь сказать то, что давно думала о нем и Маше, чудесной девушке, которая так его любила и которую он оттолкнул. — Аркаша в небесах.
— Не все получается, как хочется, — недовольно сказал Дерябин.
— Брось, Аркадий! Ты не хотел. Ты тянулся вверх и соответственно подбирал жену.
— И это говорит сестра, — упрекнул он.
— Я никогда не одобряла твой выбор.
— Просто тебе казалось, что Машенька — лучший вариант.
— Вариант! — По голосу он понял едкую усмешку сестры.
— Довольно, — раздраженно сказал он. — Не хватает еще, чтобы мы поссорились.
— Спокойной ночи, — пожелала Татьяна.
3
Утром в квартире Александра Васильевича Шарова раздался телефонный звонок.
— Это квартира?
— Вы не ошиблись, — охотно откликнулся хозяин. — Между прочим, впервые за утро, до этого все ошибались.
Александр Васильевич любил покричать и пошутить, если удавалось.
— Сашенька, как я рада тебя слышать. Это Татьяна Дерябина. Помнишь?
С высоты своего роста Шаров скосил глаза на телефон, удивился:
— Татьяна Николаевна! Вот никогда бы не подумал!
— Да, — со вздохом произнесла Татьяна. — Мы как-то потеряли друг друга из виду. Родители наши жили дружнее.
— Это, наверно, потому, что в деревне их дома стояли рядом.
— Возможно…
— И еще, наши родители были добрее к людям.
После некоторого молчания Татьяна спросила сдавленно:
— Ты хочешь меня обидеть?
— Да нет, что вы! — Шаров устыдился за сорвавшиеся слова. — Татьяна Николаевна, сказал не подумавши.
— Ну извини, не поняла. Как и раньше бывало, не понимала: всерьез ты или шутишь.
— Я человек серьезный, — поспешил заверить Шаров.
— Сашенька, вчера ко мне пришел Аркадий. Ему очень плохо.
— Заболел?
— Если бы так! Что-то у него произошло на работе.
— Печально. Впрочем, у многих что-то происходит на работе. Вы и позвонили, чтобы сообщить мне об этом?
— Я хотела просить тебя, чтобы ты повидался с ним. Он у меня. Никогда бы не решилась, но ему очень плохо. Поверь, я-то уж его знаю.
Шаров выглянул в проем коридора, где стоял у столика с телефоном. Его пятилетняя дочка Наташа сидела на коврике посреди комнаты и потчевала кукол воображаемым обедом. Подумал о ней, но сказал другое:
— Не знаю, Татьяна Николаевна, стоит ли мне ехать. Вы знаете, что с вашим братом, мы не так близки, особенно последнее время.
— Кто с ним был близок последнее время! И все-таки, Сашенька, сделай это, я боюсь за него. А с тобой он оттает.
Шаров понял, что надо ехать. Опять обернулся, озабоченно прикидывая, как быть с дочкой. Забыв про кукол, она теперь пытливо смотрела на него. Она хорошо знала, чем оканчиваются для нее долгие телефонные разговоры.
— Хорошо, съезжу, — неуверенно пообещал Шаров, — хотя и не представляю, какая в том польза.
— Я очень благодарна тебе.
Треск разбитой чашки заставил Шарова вздрогнуть, красные черепки подкатились ему под ноги. Наташка терла кулачками глаза, готовилась зареветь.
— У тебя слышен какой-то шум, — обеспокоенно сказала Татьяна.
— Да что! — отмахнулся Шаров. — Дочка разбила чашку из своего кукольного сервиза.
— Посочувствуй за меня.
— Не стоит! — Шаров сердито разглядывал дочку. — Наташка сделала это нарочно, услышав, что я должен уйти, и протестует. Она всегда так протестует.
— Сколько же у нее осталось чашек?
— Из второго сервиза, вы хотите спросить? Из второго сервиза у нее осталось две чашки.
— Неправда! Все неправда, — звонко выкрикнула Наташка. — Две и одна с трещинкой.
— Дочка поправляет меня: две и одна с трещинкой.
— Бедная, — сказала Татьяна. — Ты прости, я не знала, что ей так часто приходится протестовать. Саша, уж если так, не с кем ее оставить, тогда…
— Пустяки, — успокоил ее Шаров.
Он положил трубку и сел на пол рядом с дочкой, заискивающе улыбнулся.
— Не хочу одна, — сказала она торопливо.
— Наташенька, — ласково сказал Шаров. — Много людей испытывает одиночество. И сами люди не всегда в этом повинны. А ты вовсе не одна. У тебя есть любимая кукла Катя.
— Она не живая, — возразила девочка.
— Будто я живой! — Шаров задохнулся в притворном гневе. — Я рохля! Не мог отказаться и теперь должен ехать к человеку, который…
— Ты живой, — оборвала его дочка.
— Спасибо, добрая душа. — Шаров потрепал ее светлые кудряшки, сказал с чувством: — Ты моя радость! Ты просто прелесть! Я съезжу к дяде и быстро вернусь.
Снова зазвонил телефон, и снова из трубки послышалось:
— Это квартира Шаровых?
— Вы не ошиблись, между прочим, впервые за утро.
— Здравствуй, Саша. Это Клава Копылева.
— A-а, маленькая женщина, — бодро приветствовал Шаров. — Жму твою мужественную руку. Что ты хотела мне сообщить?
— Есть интересное письмо. Что-то произошло в НИИ… Редактор хочет, чтобы ты взглянул и сказал, сможешь ли сделать статью.
— Добро! Кроме пользы, которую надеюсь принести, я еще и подработаю. Свободному художнику не мешает. Ты согласна?
— Разумеется. Приезжай немедленно!
Настроеиие Шарова сразу упало.
— Клавочка, столь спешно никак не могу. Ты же знаешь, я кормящий папа.
— Забавно! — Голос у Клавы стал металлическим. — Насколько я знаю, твоей Наташке пять лет.
— Это что-нибудь меняет?
— Еще бы! Часок может посидеть и одна.
— У тебя светлая голова, Клава. Сам я до этого не додумался. Я заеду сегодня.
— Только, Саша, побыстрее. Жду! А сейчас у меня рвет трубку Матвей Серебряков, ему поговорить надо с тобой.
— Надо ли? — Шаров недолюбливал заведующего отделом информации. Конечно, у него припасена какая-то новость, он будет сообщать ее и опасливо оглядываться. Руку подает здороваться — и то оглядывается: не усмотрели бы в том недозволенное.
— Шаров, привет, — пробасил в трубке густой голос. — Ты ничего не слыхал?
— О, господи! — тяжко застонал Шаров, благоразумно зажав ладонью трубку.
— Точно, ничего не слыхал?
Матвей ко всему доверчив, как ребенок: верит самым несуразным сплетням; этим часто пользуются други и недруги.
— Как не слыхать! — Шаров, измученный частыми звонками, решил поизмываться над беднягой. — Удивительное на этом свете рядом. Летом — и снег… да еще зеленый. Там такая паника поднялась! Шутка ли, слой чуть не в метр, и зеленый.
— Где? — Голос у Матвея тяжелый, с присвистом.
— Да тебе что, неизвестно? — удивился Шаров. — А я-то думал… У Завражья. Через час специальный самолет с синоптиками вылетает.
— Сам придумал? — Слышно, как Матвей трудно дышит. Сколько раз его обманывали, но он неисправим, не научен. — Скажи, что сам?
— Ну, знаешь! За кого ты принимаешь меня? Только что с аэродрома звонили.
— Поистине дела, — хрипит Матвей. Ему уже хочется звонить на аэродром, уточнять подробности.
— Да, — спохватился Матвей, — встретил случайно Люсю, секретаршу Дерябина, вот уж новость так новость. Дерябина с работы того… сняли.
— Разве? — Шарову хочется узнать, за какую провинность сняли Аркадия Николаевича. — Причина-то какая?
— Вот то-то меня и мучает. Кого ни спрошу — не знают. Но дело-то не в этом: вчера, как ушел с работы, так и пропал.
— То есть как «пропал»?
— Так вот и пропал. Никто не может понять, где он. Жена звонила — переполох… Как думаешь, куда он мог деться?
Сказать Матвею, что Дерябин у сестры, Александр Васильевич не решился: никто его на это не уполномочивал.
— Обнаружится, конечно, не спичка, — продолжал между тем Матвей. — Утопленники и те всплывают.
— Ты что хочешь сказать? — злея, спросил Шаров.
— Ничего не хочу сказать, но человека-то нету.
— Трепло несчастное, — объявил Шаров. Уж если Матвея бить, так прямо с ног, мелкими ударами его не проймешь. И, кажется, удалось. Матвей обдумывал: обидеться или нет?
— Послушай, Шаров, — вдруг снова заговорил он. — Дерябин и ты всегда друг к другу тянулись. Может, он у тебя? А?
Его снедало любопытство, это даже чувствовалось через трубку. И Шаров решил поддразнить Матвея:
— Нет, он не у меня, но я, примерно, знаю, где он. — И положил трубку. Подождал, станет ли Матвей еще раз набирать номер, — видно, не решился.
