несколько куч денег. Зачем бы Урузбаев давал ей контракт, если бы он не надеялся, что их деловые отношения будут успешными? Единственное другое возможное объяснение: Урузбаеву нравится Наташка и он надеется с ней выспаться. Но даже если шестидесятилетний Урузбаев и хочет секса с ней, то в ее силах и возможностях заставить Урузбаева сделать диск, но не ебаться с ним. Или поебаться пару раз. В конце концов мы не живем во времена, когда проникновение в дыру между ног не принадлежащей тебе женщины наказывалось смертной казнью. «У Наташки очень тяжелый и резкий характер, — пожаловался мне Урузбаев по телефону. — С ней трудно иметь дело. Но голос!.. — восхищенно зацокал он языком в телефонной трубке. — Такой голос, уверяю вас, Эдуард, один в Париже и, может быть, во всей Франции… Однако я тоже упрямый… — Урузбаев засмеялся, — я буду с ней работать».
Вот он и пытается с ней работать. Один раз она уже не явилась на запись. За пару часов до записи ей стало скучно, и она вышла из дому раньше, чтобы развеять свою скуку визитом к Нинке. У Нинки она выпила… Бедняга Урузбаев специально снял на этот вечер студию. На следующий день я не сумел заставить ее позвонить Урузбаеву и извиниться, но через неделю она все же извинилась, и они помирились. Теперь Урузбаев усиленно ищет Наташке группу, с которой она сможет работать. Очевидно, найти группу нелегко, потому как несколько уже были опробованы и отвергнуты.
— Звони Урузбаеву! — Я указал ей на телефон и, чтобы вдохновить ее, попытался подогреть в ней тщеславие. — Чем ты хуже этой пизды Нины Хаген! Она тоже эмигрантка из Восточной Германии. Влезла в бизнес, пожалуйста, делает что хочет. Подрисовывает под носом усы, шипит, воет, вопит, прыгает по сценам в мундирах и капроновых платьях. Ты же любишь орать, вот и будешь вопить на сценах. Найдешь наконец применение своей могучей энергии!
— Да, я знаю, ты мечтаешь, Лимонов, чтобы я вопила где-нибудь, а не с тобой, здесь. Ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое. А ты будешь вставать рано утром, пить кофе, писать свои романы, делать гимнастику и варить куриный суп…
— Звони! — приказал я, не обращая внимания на ее демагогию. — Немедленно!
Она фыркнула презрительно, но все же, водрузив кофейник на шоффаж, пошла к телефону. Я пошел в туалет, слил воду несколько раз, а потом даже запел что-то, стараясь не слышать голоса Наташки, грубо разговаривающей с продюсером. Для того чтобы не делать ей потом замечаний. Я считаю, что она не умеет себя вести с людьми. Она или слишком груба, или фамильярна. Урузбаев же личность странноватая. Может быть, как и полагается продюсеру этого бизнеса? Кавказец русского происхождения, бывший полковник американской армии, француз (каким, интересно, образом?!), сделал деньги, кажется, в химической промышленности. Наташку он нашел в кабаре. Могу себе представить, как она там орала «Ой, вы, кони залетны-йя!» к восторгу полковника. Теперь этот человек, с биографией героя Хемингуэя, занимается устройством тигриного рыка, пытается продать рычание в мир…
— Спрятался в туалет, Лимончиков? — довольным голосом вызвала меня будущая звезда рок-н-ролла.
— По жопе хочешь, Наташа? — ласково спросил я, делая ударение на последнем слоге, на «а», как делают французы.
— Ну вот, он нашел мне новых ребят. Черных. — Она схватила меня за талию и, приблизив свое лицо к моему, вдруг загудела негритянским блюзом. Что-то из репертуара Билли Холидэй. В Лос-Анджелесе Наташка даже пела в негритянской церкви вместе с черными. Такой у нее голосище.
— Черные, зеленые, кто угодно… Ты должна сделать карьеру в поп-музыке. С твоими данными…
— Сидеть на жопе всю жизнь — преступление! — подхватила Наташка, имитируя мой звонкий пионерский голос. — Зануда ты, Лимончиков. Правильная зануда!
— Что ж ты со мной живешь, если я зануда?
— Потому что я тебя, Лимончиков, люблю. — Тигр поцеловал меня и вдруг хулигански схватил за член. — Что это у тебя там такое?
Тигр захохотал. И скривился от боли: «Ой-ййй!» В очередной раз тигр ударился о шаткую перегородку, отделяющую китченетт от квартиры. У нее плохая координация движений, и в сочетаний с повышенным содержанием глюкозы в крови нога ее постоянно украшена синяками. «Блядь!» — Наташка пнула перегородку.
Я лег в два ночи, но никак не мог заснуть, предчувствуя что-то недоброе. Так матери, говорят, чувствуют на расстоянии несчастья, приключающиеся с детьми. В спальне, хотя ее окно и выходит во двор, мне было слышно притормаживание автомобилей на углу. Мне казалось, что каждый автомобиль, протискивающийся по ночной улице, сейчас остановится и высадит тигра.
С улицы раздались голоса. Я поднял голову с подушки. Мне показалось, что я узнал голос тигра. Слов невозможно было различить, но интонации показались мне ее интонациями. Я прислушался… Тишина. Внезапно раздался топот ног по лестнице, уже безошибочно, вскрик тигра и дикий, истерический звонок в дверь.
«Бля, что могло случиться?» — успел подумать я и выскочил голый к двери.
— Там! Он идет за мной! — вскричал тигр и, оттолкнув меня, влетел в квартиру. Сумка тигра хлестнула меня по бедру.
Голый, я шагнул на лестничную площадку. Некто, тип с усами, неопрятные волосы, в куртке с меховым воротником, стоял на несколько ступеней ниже, лицо различимо в свете фонаря соседнего дома, просачивающегося в окно на лестнице.
— Что происходит? — спросил я вполне спокойно, хотя уже был дико зол на надравшегося вдребезги, если судить по запаху, проскочившего в квартиру тигра.
— Я подумал, что она меня зовет… — пробормотал тип. — Она делала мне знаки…
— Спасибо за внимание. Бон нюи! — сказал я еще спокойнее и, войдя в квартиру, закрыл дверь.
Вот тебе и репетиция! Наташка специально отпросилась из кабаре на этот вечер. Я старательно переписал ей начисто английские тексты, мною для нее сочиненные: один о фашистах и анархистах, которые заняли город, и второй о найтклаб-сингэр… Она собрала тексты, сочиненные ею, и, красивая, прижимая ноты к груди, довольная, отправилась на первую репетицию с черными музыкантами. Сейчас она лежит в спальне (бросилась на кровать в пальто) и тяжело дышит.
— Где он? — прохрипела она, когда я вошел в спальню.
— Ушел, — ответил я односложно, зная по опыту, что с нею лучше сейчас совсем не разговаривать. Я лег на самый край кровати.
К счастью, она, кажется, очень пьяна, и от этого у нее мало сил. Она завозилась в темноте, освобождаясь от пальто лежа. Стащила с себя еще что-то. Вползла под одеяло оригинальным способом вытаскивания одеяла из-под себя. Еще повозилась. Уснула.
Я заложил руки за спину и в тысячный
