Читаем без скачивания Убить Петра Великого - Евгений Сухов

— Да кажись, цела.

— Ну тогда веди, — повернувшись к окольничему, князь строго наказал: — Все как есть патриарху расскажешь. А там и того…. В монастырь ее, окаянную, — с видимым облегчением заключил Ромодановский.

Глава 20 ОТВОРЯЙ ВОРОТА, ГОСУДАРЕВ СЫСК!

Сразу же после разговора с государыней Анна Кирилловна выехала из Москвы. В Богоявленском монастыре она была уже ближе к вечеру. Вышла из кареты перед самыми вратами, осенила лоб, глядя на золоченые купола, и последовала во двор.

Встречать именитую гостю вышла сама игуменья. В глазах у монахини ни тени удивления. Каких только гостей не бывает в обители, а место для постоя всегда отыщется. Немного настораживал только взгляд ближней боярыни. Несмотря на сдержанность и учтивость, с какой она обратилась к игуменье, чувствовалась ее взволнованность.

С чего бы это? Расспрашивать поначалу не стала, проводила в трапезную, повелела принести пития и только когда была утолена жажда, боярыня заговорила сама.

— Матушка, уходи из монастыря! Скоро здесь князь Ромодановский будет со своими солдатами, всех вас заберут.

Брови игуменьи удивленно изогнулись:

— Что же ты такое говоришь, Анна Кирилловна? Да куда же я уйду отсюда? А потом, за что же нас забирать? Разве инокини на дурное способны?

— За то, что кров царице предоставили. За то, что она здесь со Степаном Глебовым встречалась. Вот за что! Умоляю тебя, матушка, уходи! Уходи к мирянам, пережди грозу, а как все уладится, обратно вернешься.

— Нет на мне вины, — произнесла игуменья упрямо. — А там как господь рассудит.

Во дворе послышались громкие мужские голоса. Им в ответ прозвучал твердый и уверенный женский голос — это препиралась вратница. Поднявшись, Голицына подошла к узенькому окошку. Губы княгини невольно сжались.

— Поздно, матушка, князь Ромодановский уже во дворе.

В Богоявленский монастырь Ромодановский приехал к самой обедне. Стрельцы спешились и остановились у ворот. Стрелецкий голова уверенно постучал в калитку и громко закричал:

— Отворяй ворота, сестры! Государев сыск!

Калитка отворилась не сразу. Поначалу в глубине двора послышался приглушенный голос и какое-то неясное шевеление. Голова открыл было рот, чтобы повторить требование, как калитка вдруг отворилась, и навстречу нежданным гостям, высоко подняв голову, вышла инокиня, смежив строго черные брови на самой переносице. Это была игуменья Прасковья, известная праведница. Игуменья принадлежала к роду Стрешневых, подвизалась на монашеский подвиг в восемнадцатилетнем возрасте и уже более пятидесяти лет проживала в строгой аскезе. Даже шагнув в старость, она не потеряла гордой княжеской осанки.

— В чем дело? По какому праву?

Кожа у нее была сухая, желтоватая, но даже почтенные лета не могли скрыть ее природной привлекательности. Хотелось опустить глаза да и пасть ниц перед святостью. Удержался князь Ромодановский, отвечал, подбоченившись:

— Волей государя нашего Петра Алексеевича велено провести в монастыре сыск!

За спиной игуменьи, сбившись в пугливую темную стайку, стояли испуганные сестры. Непоколебимой оставалась только игуменья.

— Откуда же такая немилость на нас?

— Это не немилость, мать-игуменья, — строго заметил князь Ромодановский. — Это дело государево! Вот что, инокини, садитесь на подводы и в Преображенский приказ, — сурово распорядился Федор Юрьевич.

— А ты здесь не командуй! — Голос игуменьи покрепчал. Лико ее посуровело, покрылось новыми морщинами, словно кора вдруг растрескалась от ненастья. — Здесь я хозяйка да вот еще господь бог!

— Вот он, род Стрешневых, даже в опале хотят первыми быть, — усмехнулся Ромодановский. — Негоже мне с бабами воевать, — глухо заметил Федор Юрьевич, сразу вспомнив все обиды, нанесенные Стрешневыми роду Ромодановских. — Но волю государя исполню незамедлительно. А потребуется, так я силком вас свяжу и на повозку поленьями уложу!

Князь Ромодановский в сравнении с тщедушной игуменьей выглядел громадным, — ступит шажок и придавит старицу в воротах.

— Вот что, сестры. Подчинимся государевой воле, а там все в руках господа нашего, — произнесла игуменья и направилась к близстоящей вознице.

— Чего загрустили, божьи невесты? — радостно проговорил князь Ромодановский. — Довезем быстро до Москвы, даже не заметите. А то кони застоялись. А ты, игуменья, — остановил Федор Юрьевич старицу громким окриком, — со мной в одной карете поедешь. Иначе не почетно будет!

— С сестрами я, — горделиво дернулся острый подбородок.

— А это еще кто в мирском платье? — разглядел Ромодановский высокую женщину, стоящую поодаль.

Приподняв горделиво голову, женщина произнесла:

— Ближняя боярыня Анна Кирилловна Голицына.

Губы Ромодановского разошлись в зловещей ухмылке:

— Вот бы с кем хотелось переговорить…

Такого зрелища Преображенский приказ еще не видывал. Все арестантские комнаты были забиты богомольными старицами, и шесть раз на дню помещение приказа оглашалось песнопениями.

На дознании инокини держались крепко и, потупив глаза в пол, уверенно вторили о том, что государыня в монастырь заезжала ненадолго, когда посещала святые места. А из мужчин с ней следовали только стрельцы, приставленные для охраны. Далее изгороди ходить им было не велено, караул несли вдоль ограды, а потому осквернить монастырский двор они не могли.

Крест на правду целовать не стали, называя происходящее богохульством. А игуменья и вовсе отказалась отвечать на вопросы.

Строптивиц следовало пытать, ожидая, что под кнутом они поведают правду. Первой, с кем повел беседу князь Ромодановский, была ближняя боярыня Анна Голицына. Благообразный облик и мягкий голос вводили в заблуждение всякого, кто ее лицезрел. В действительности ее душа была соткана из прочных материалов. На каждую угрозу она отвечала смиренным голосом, потупив взгляд в пол: «На все воля божья!» Кажущаяся покорность вводила в смущение даже заплечных дел мастеров, повидавших на своем веку всякое. И пыточная, с дыбой, установленной в самом центре, не поколебала твердости Голицыной. С такой можно содрать кожу, а она все будет повторять как блаженная: «Все едино, господи, на все твоя воля».

Внимательно присмотревшись к монахиням, князь выделил среди них шестнадцатилетнюю Анастасию, с огромными, в половину лица, глазищами. В монастыре она оказалась по воле случая. Ее отец, князь Иван Репнин, замаливая какой-то тайный грех, определил свою младшую в монастырь, где ей предстояло состариться. Оторванная от девичьих хороводов, Анастасия не была готова к тому, чтобы похоронить плоть за монастырскими воротами. Если Анна Кирилловна являлась кремнем, о который ломались даже зубила, то молодая Анастасия виделась князю всего-то расплавленным воском, из которого можно было лепить любую форму.

— Матвей! — громко позвал князь заплечных дел мастера.

— Да, батюшка, — расторопно подскочил палач.

Федор Юрьевич недобро посмотрел на него. Скривил губы и произнес хмуро:

— Рожа что-то у тебя больно опухла. С перепоя, поди?

— С перепоя, батюшка, — легко повинился палач. — Как проснулся за полночь, так и уснуть не мог. Вот все брагой и лечился.

— Уснуть, говоришь, не мог, — сердито уточнил боярин. — Уж не людишки ли тебе снятся, Матвей, коих ты со света изжил?

— Бывает, и снятся, боярин, — не стал лукавить палач, тяжело вздохнув.

— Эх, слаб ты стал, Матвей. Жалости в тебе лишней накопилось, — покачал головой Федор Юрьевич. — Может, тебе того?.. Иным делом заняться. Хочешь, я тебя отпущу?

Глаза палача от перепуга расширились, рот перекосило.

— Чем же я тебя прогневал, батюшка? — взмолился палач. — Да если ты желаешь, так… совсем от зелья откажусь!

— Ишь как разговорился! Это ты верно, Матвей, подметил. Кнутом махать будет получше, чем среди кандальников долю нести. Ладно, ты рожу-то не криви, — добродушно пожурил любимца князь Ромодановский. — Я тебя когда-то из кандальников вытащил, я тебя туда снова и определить могу! Хе-хе-хе! Каково тебе будет, когда они узнают, что из одной плошки с палачом почивали?

— Государь Федор Юрьевич, не сгуби! — взмолился палач, плюхнувшись в ноги.

— Пошутил я, — смилостивился князь. — Только на меня не дыши, а то таким зловонием тянет, что не приведи господи! С монахинями беседовал?

— А то как же? — почти обиженно протянул палач. — С каждой по отдельности.

— И что они молвят?

Князь Ромодановский сидел за огромным дубовым столом, таким же крепким и неказистым, как и он сам. Со стороны могло показаться, что будто бы их творила одна и та же рука, небрежно, без особой вычурности, но зато одинаково прочно. В центре стола, наполовину свернувшись в трубку, лежали две грамоты от Петра. Край одной из них был чем-то залит, и расплывчатые неровные разводы заползали на подпись. На другой отчетливо обозначился круг с жирными пятнами, наверняка князь Ромодановский ставил на нее тарелку со щами.