И Кейрен снова и снова будет сдерживать себя, напоминая об истинной цели. Его замок ждет его. И Кейрен, выбравшись из парка, поднимется вверх по Железной улочке до самого перекрестка и привычно кивнет скрипучей вывеске. С прошлого раза та немного побледнеет, а может, напротив, будет сиять яркой новой краской. Кейрен толкнет тугую дверь. Звякнет колокольчик, пробуждая ото сна старика. А ворон на его плече расправит крылья и скажет:
– Пр-р-ривет!
– Доброго дня, – ответит ему Кейрен и, поклонившись, – он умеет быть вежливым, – решительно подойдет к прилавку. Он вытащит стопку купюр и, положив перед стариком, попросит: – Упакуйте мне замок, пожалуйста…
Его доставят в городской дом. И каникулы Кейрена перестанут быть скучны…
– Тебя в парке выпотрошили? – спросила Таннис, когда он замолчал.
Кейрен кивнул.
Выпотрошили. Хорошее слово. Но не было девочки, которая просила о помощи. Просто перед Кейреном вдруг появился высокий парень в рваной рубашке и, положив руку на плечо, велел:
– Идем со мной.
А лавочник, торговавший глиняными свистульками, отвернулся. Потом, позже, он говорил, что ничего-то не видел. Мальчишки? Да мало ли в парке мальчишек. Драка?
Так они всегда дерутся.
Вначале Кейрену показалось, что оборванец обознался, или шутит, или… что угодно, но… Кейрен попытался вывернуться из цепких его пальцев.
– Отпусти, – попросил он.
– Ага… счас все брошу, – заржал тот, выкручивая руку.
А за спиной Кейрена появился еще один, повыше первого, и велел сиплым голосом:
– Монету гони.
– Ты не отдал. – Таннис зло ударила по одеялу, и то едва не сорвалось с крюков. – Ты ж не отдал, правильно?
– Попытался не отдать.
– Сколько их было?
– Пятеро.
С двумя Кейрен справился бы. Он научился драться, но… пятеро – слишком много. А он все равно дрался. Отбивался. Молча. С непривычной, несвойственной ему прежде яростью. И боль, которая всегда пугала, перестала что-то значить. Кейрен помнил, как упал и как его пинали, а он пытался подняться. Но кто-то на руку наступил, и раздался хруст, боль же сделалась вовсе невыносимой.
Кажется, тогда он закричал.
И все равно встал.
На четвереньки. Последнее, что Кейрен запомнил, – удар по голове. И словно хрустнуло что-то внутри. А руки вдруг перестали слушаться. Сознание он потерял не сразу, лежал, видел узколобого парня с разбитым лицом и беззубым ртом, который кривился, но не издавал ни звука. Изо рта на подбородок стекала слюна, смешанная с кровью, а парень наклонялся к Кейрену, пока не заслонил собой и небо, и кругляш солнца, и весь остальной мир. Небытие пришло, но и в нем Кейрен ощущал гнилостное дыхание, запах дешевого табака, столь любимого школьным сторожем, древним и ворчливым, а еще пальцы, которые шарили по карманам.
– Дурак! – Таннис вскочила и отвернулась. – Тебя убить могли!
Могли. И чудом не убили, теперь Кейрен это понимает.
– Не из-за денег, а… – Она махнула рукой.
Давнее дело, забытое, казалось бы, но Кейрен провел языком по зубам, проверяя, все ли на месте. И на руки посмотрел, согнул и разогнул пальцы.
– Войтех никогда не связывался с теми, кто драться лез.
– Боялся?
Правая по сей день плохо работала, и почерк у Кейрена был отвратительный. Впрочем, он был отвратительный и до того случая, но хотя бы оправдание появилось.
– Да что ты понимаешь! Боялся… Войтех ничего не боялся. – Она расхаживала по залу, и громкий звук ее шагов рождал эхо. – Он просто знал, что если мы вот так… кого-нибудь, как тебя… – Таннис сжимала и разжимала кулаки. – то в парке от ищеек не продохнуть будет. И нас повяжут. Или придется залечь и надолго… что с ними стало?
– Не знаю.
– Врешь. – Она остановилась у клетки, уперев руки в бока.
Врет.
Кейрен узнавал. Позже, когда получил должность и право заглянуть в архив. В тех бумагах не было ничего секретного, но он долго не решался поднять их. Чего опасался? Кейрен и сам не знал.
– Дай угадаю, – сказала Таннис. – Их повесили?
– Жалеешь?
Он был не первым ограбленным и был бы не первым убитым, пусть бы прежде банда Крысолова не выбиралась в парк, предпочитая знакомые лабиринты Нижнего города.
В тот день Кейрену просто-напросто не повезло.
Он очнулся в незнакомой комнате, просторной и белой до рези в глазах. И, открыв глаза, удивился: Кейрен четко понимал, что должен находиться в парке. А тут… высокий потолок с солнечными пятнами. Окно где-то рядом, от него тянет свежим ветром. Под рукой жесткая ткань простыни.
И тепло.
Голова слегка кружилась, но и только. Кейрен хотел сесть в постели, но не смог. Попробовал дотянуться до шнура и не сумел руку поднять.
Его тело больше его не слушалось.
От страха Кейрен заскулил. И на зов его, детский, беспомощный, пришла мама, хотя она никак не могла быть в этой странной комнате, потому как вместе с папой находилась на южной границе.
– Тише, маленький мой. – Мама склонилась над ним, и ее прохладная рука легла на лоб. От мамы пахло молоком, медом и больницей. Этот последний запах напугал Кейрена.
А еще мама плакала.
Позже он узнал, что не приходил в сознание неделю. А доктора, которыми наполнился дом на Стальном переулке, советовали оставить зряшнюю надежду.
Переломы. И пробитый череп.
Королевский военный госпиталь и лучший хирург.
Операция, длившаяся несколько часов. Кейрен не умер, и это уже хорошо… шансы были невелики. А Кейрен никогда не отличался силой или выносливостью, но выжил.
Ждали.
Надеялись. Верили.
Все вернулись. Мама, отец и братья, они по очереди оставались рядом с Кейреном, даже когда он открыл глаза. И братья больше не смеялись над ним, а Райдо, самый беспокойный из всех, злился, он сдерживал живое железо, но то прорывалось иглами, каплями на щеках, чешуей, которой стремительно обрастали пальцы.
Но впервые злились не на Кейрена.
– Все будет хорошо, – пообещал Райдо, и Кейрен ему не поверил.
Будет ли? Он не способен пошевелить пальцами и говорит с трудом. Собственный язык стал тяжелым, неловким, а губы и вовсе будто мертвые. Каждый день Кейрен пытается произнести свое имя, но из горла вырывается то скулеж, то рычание. Но он пробует снова и снова.
Вместе с мамой.
Она почти поселилась в госпитале, а если бы не отец, то и поселилась бы. Мама приносит книги и нарочито веселым бодрым голосом читает их. И заставляет Кейрена повторять слова.
Слоги.
День за днем. Раз за разом. Мама разминает стопы и ладони, давит, вынуждая шевелить пальцами, ведь хирург, тот самый, который спас Кейрену жизнь, утверждает, что восстановление возможно.
И маму сменяют братья. Они вновь шутят, но осторожно, боясь задеть его неловким словом. Братья сажают в постели. Поднимают. Сгибают руки и ноги, заставляя тело вспоминать забытые движения.
Когда рана на голове заживает и сломанные кости срастаются, Кейрена отпускают домой. К экипажу несет отец и держит на руках. Он садится у окна, и Кейрен, опираясь затылком на отцовское плечо, смотрит на город.
Экипаж едет нарочно медленно и кружным путем.
А в комнате Кейрена его ждет замок. Вот только волшебство поблекло. Каменные стены? Подделка. И башни не способны защитить. А рыцарский доспех – всего-навсего посеребренная латунь.
– Но ты поднялся. – Таннис смотрит с жалостью.
– Спустя полгода я научился сидеть. Еще полгода – и смог ходить. Меня собирались исключить из школы, и отец был согласен. Он не хотел больше рисковать, но… я настоял, что смогу вернуться.
Еще год ушел, чтобы получить разрешение доктора.
И убедить отца. Мать, которая теперь вздрагивала, стоило Кейрену немного простыть.
Новый класс, в котором Кейрен выделялся ростом. Он был старше своих одноклассников, но учеба давалась с трудом, сказывался удар по голове. И ему вновь мягко посоветовали отступить.
– Но я удержался. – Кейрен не чувствовал гордости, скорее он тогдашний у себя нынешнего вызывал удивление этим нечеловеческим упорством.
– А меня Войтех учил. У него сохранился букварь… и другие книги. А потом леди Евгения была… – Таннис стащила одеяло и сунула меж прутьев. – Держи. И не смотри ты так, оно чистое.
– И без клопов?
– Без, – без улыбки ответила Таннис. – Твой отец мог бы нанять учителей, чтоб ты не мучился.
– Мог, но… – Одеяло было приятно теплым, и Кейрен завернулся в него. – Тогда я не смог бы служить. Есть негласное правило. На службу – не важно, армия, разведка или статские чины, – возьмут лишь того, кто прошел через псарни. Точнее, возьмут-то любого, но продвинуться не позволят.
– А тебе так служить хотелось?
Она подняла следующее. Одеял было шесть. И принадлежали они ныне умершим людям.
– Не столько служить, сколько я понимал, что это мой шанс быть… полезным для рода. И для себя самого. Я пятый сын. И да, сородичи не бросили бы меня. И отец нашел бы дело, но… я не был бы самостоятелен, понимаешь? Всю жизнь под опекой… это сложно объяснить.
