мягок ты со своими рабами; тем откровеннее признаюсь тебе, как я снисходителен к своим2. (2) У меня всегда в душе слова Гомера: πατὴρ δ’ὥς ἤπιος ήεν[44] – и наше выражение «отец семьи». Но будь я даже от природы жестче и суровее, меня сломила бы болезньмоего отпущенника Зосима 3. Ему надо уделить тем больше человеческого тепла, что он в нем сейчас особенно нуждается. (3) Это человек честный, услужливый, знакомый с литературой. Он комик по профессии и по справке4: в своем ремесле это мастер; он декламирует горячо, с пониманием того, что нужно, соблюдая пристойность. Играет на кифаре хорошо, лучше, чем это нужно комику. И так хорошо читает речи, историю и стихи, словно только этому и учился.
(4) Я старательно все это изложил тебе, чтобы ты знал, обязанности скольких людей выполнял он один и как мне приятна была его служба. Вдобавок я с давних пор люблю его, и любовь эта еще возросла от его опасной болезни. (5) Так уж устроено природой: ничто так не усиливает любовь к человеку, как страх его лишиться; я этот страх за него испытываю уже не в первый раз. (6) Несколько лет назад во время продолжительной и страстной декламации у него пошла кровь горлом. Я отправил его в Египет5, и после долгого путешествия он окреп и недавно вернулся, но потом несколько дней подряд слишком напрягал голос: легкий кашель напомнил ему о прежней болезни – у него опять пошла кровь. (7) Поэтому я и решил отправить его в твое поместье около форума Юлия. Я часто слышал от тебя, что там здоровый воздух и молоко6, особенно пригодное для лечения такой болезни. (8) Напиши, пожалуйста, твоим, чтобы они приняли его и доставляли ему на его деньги, что ему потребуется; потребуется, конечно, и врач. (9) Он настолько бережлив и умерен, что отказывает себе не только в приятном, но и в необходимом для здоровья. Я дам ему на дорогу столько, сколько достаточно едущему к тебе. Будь здоров.
20
Плиний Корнелию Урсу1 привет.
(1) Опять вифинцы: вскоре после Юлия Басса они обвинили и проконсула Руфа Варена, которого они же недавно в деле Басса требовали себе в качестве адвоката2.
(2) Введенные в сенат, они потребовали расследования3. Варен просит, чтобы ему для защиты разрешено было вызвать свидетелей; вифинцы воспротивились, и началось следствие. Я защищал Варена, и не безуспешно; худо ли, хорошо – покажет книга. (3) Успех или провал судебной речи во власти судьбы. Много значат память, жесты, голос, само время, наконец, любовь или ненависть к подсудимому; на книгу не действуют ни обиды, ни счастливый случай, ни печальные обстоятельства.
(4) Мне отвечал Фонтей Магн, один из вифинцев, весьма многословно и малосодержательно. У него, как и у большинства греков, красноречием считается гладко катящаяся болтовня; одним духом несутся, как в водовороте, длиннейшие, скучнейшие периоды4. (5) Юлий Кандид5 не без остроумия заметил, что красноречие и многоречие не одно и то же. Красноречивы бывают один-два человека, а если верить М. Антонию6, то красноречивых людей и вовсе нет, многоречивых много, и чем бесстыднее человек, тем он речистее.
(6) На следующий день в защиту Варена говорил Гомулл – ловко, энергично, искусно; возражал Нигрин сжато, основательно, цветисто. Ацилий Руф7, консул следующего года, предложил разрешить вифинцам расследование; просьбу Варена обошли молчанием: это была форма отказа. (7) Корнелий Приск8, консуляр, предложил удовлетворить и обвинителей, и подсудимого; большинство его поддержало. Мы вынесли решение, законом не оговоренное и не совсем обычное, но справедливое. Почему справедливое, я в письме излагать не буду: хочу, чтобы ты потребовал речь. Если справедливы стихи Гомера
την γὰρ ὰοιδὴν µάλλον ἐπιϰλειουσ’ ἄνϑρωποι ἤ τις αϰουόντεσσι νεωτάτη ὰµφιπέληται[45], —
не надо болтливым письмом испортить приятность новизны и преждевременно оборвать цветы, главную прелесть моей речи. Будь здоров.
21
Плиний Помпею Сатурнину привет.
(1) Разные чувства вызвало у меня твое письмо: были в нем известия радостные и грустные: радовала и твоя задержка в городе («не хотел бы», говоришь ты, но я-то хочу) и обещание выступить с чтением, как только я приеду; за ожидание благодарю тебя. (2) Опечалила же меня тяжелая болезнь Юлия Валента12, хотя если думать о его благе, то печалиться не следует: для него лучше как можно скорее избавиться от его непонятной болезни. (3) А печально, и не только печально, но и горестно, что Юлий Авит3 умер, возвращаясь со своей квестуры, умер на корабле, вдали от любимого брата, вдали от матери, от сестер. (4) Для умершего это все равно, но не все равно было для умирающего, но не все равно для нас, оставшихся: такой даровитый юноша угас в самом расцвете. А он поднялся бы очень высоко, если бы его талант вполне созрел! (5) Сколько он прочел, сколько уже написал! и все это погибло вместе с ним, без всякой пользы для потомков!
(6) Зачем, однако, предаваться печали? если ей дать волю, то все будет вызывать ее во всей ее силе. Кончаю письмо, чтобы прекратить плач, который письмо вызвало. Будь здоров.
Книга VI
1
Плиний Тирону1 привет.
(1) Пока я был за Падом2, а ты в Пицене, я меньше скучал без тебя; теперь, когда я в городе, а ты все еще в Пицене, скучаю гораздо больше, потому ли, что сами места, где мы обычно бывали вместе с тобой, живее напоминают тебя, или потому, что тоскуешь по отсутствующим особенно остро, если они недалеко: чем ближе осуществление надежды, тем нетерпеливее ждешь. Что бы ни было причиной, избавь меня от этой муки.
(2) Приезжай, или я вернусь туда, откуда безрассудно уехал, – вернусь хотя бы ради того, чтобы узнать, будешь ли ты, оставшись без меня в Риме, посылать мне подобные же письма. Будь здоров.
2
Плиний Арриану1 привет.
(1) Мне иногда в суде не хватает М. Регула2. Тосковать о нем – я не тоскую. Почему же не хватает? (2) Он уважал свою профессию; ему было страшно, он бледнел, писал свои речи3, хотя заучить их на память и не мог. Не только чрезвычайное суеверие, но и великое уважение к своему делу заставляло его обводить краской то правый глаз, то левый (правый, если он защищал истца, левый, если ответчика), переносить белую мушку то на одну бровь,
