Снова «Интернационал», и снова Лиз прервала работу. Это был Морис — просто-таки Сахар Медович.
— A-а, это вы, Морис… Только вас и не хватало!
— Как приятно узнать, что вам меня не хватало, Лиз! Я и сам много думал о вас. Мне так хотелось услышать ваш голос…
— Ну так вы его услышали, дело сделано. Каким ветром вас занесло? Сенегальская саранча тучами двинулась к югу, опустело чисто поле, и вы на грани голодной смерти, так, что ли?
— Ух ты! А я и не знал, что вы расистка! — восхитился Момо.
Однако он лукав, этот судебный исполнитель! Но Лиз попалась на удочку и тотчас же спустила на него собак:
— Морис, эта девица — обычная потаскушка, и никакого отношения к цвету кожи род ее занятий не имеет! И, прежде чем называть меня расисткой, вам следовало бы знать, что я начала при помощи петиций бороться с апартеидом, когда вас еще и на свете не было! Паршивый африканец!
— Экая вы странная, Лиз! У меня нынче выдался жутко тяжелый день. Пришлось накладывать арест на имущество семьи должников, а там до меня, видимо, побывали грабители — не оставили даже положенных любой семье стола и кровати. Совсем не веселое дельце, доложу я вам! Отдаете себе отчет? Ну и скажите тогда, как можно работать нормально в таких условиях?
— Да уж, вы правы. Бывает же у некоторых грязная работенка!
— Шалунья! Опять зубки показываете? Неплохо у вас с юмором, только мрачноват он сегодня. Но мне будет недоставать ваших дерзостей… Как подумаю, что больше не увижу вас в понедельник на Веселого Зяблика, — прямо сердце сжимается. Печально!
— Вы тоже странный, судебный исполнитель. Может, скажете, чего от меня хотите на самом деле?
— Всегда одного и того же: снова вас видеть.
— Ей-богу, вы с ума сошли! Зачем на этот раз?
— Поговорить о вашем внуке. Серьезно. Тут он мне как-то сказал одну вещь, которая меня встревожила, и… Нет, это не телефонный разговор!
— Ах, вы об Экто-о-оре хотите поговорить? И все?
— Конечно, а вы что вообразили? Я же не идиот и отлично понимаю, что с вами мне ничего не светит, ничего, нет ни малейшего шанса, хотя сердце у меня чище некуда и намерения самые благородные.
Он от души вздохнул — так, будто у него вся грудь разворочена.
Лиз было не провести такими фокусами, тем не менее она, ни на секунду ему не поверив, все равно почувствовала, что тает.
— Ладно. Согласна. Когда и где?
Ее длинная «ауди» и его розовая малышка одновременно подкатили к дверям школы и одновременно затормозили. Марсиаки с беспокойством оглядели друг дружку: ни ему, ни ей не хватило времени зайти домой переодеться, и Юго остался в своей куцей бирюзовой рубашонке, а Ариана — в костюмчике стиля «Ивон Гаттаз». Прежде чем войти, они взялись за руки. Если вас вызывает вечером директор школы «поговорить о вашем сыне», то вряд ли, чтобы порадоваться вместе успехам мальчика: наконец-то освоил таблицу умножения на восемь!
Тепло поздоровавшись с Арианой и протянув вялую руку Юго, директриса закрыла за ними дверь кабинета. На стенах — детские рисунки, наполовину трогательные, на вторую льстивые: в основном изображена сама директриса в окружении сердечек с надписями типа «Мадам Брийон — наше солнце!». Хлипкие книжные полки (чего еще ждать от Министерства народного просвещения!) прогибаются под весом полных собраний сочинений Бруно Беттельхейма, Франсуазы Дольто и Доналда Уинникотта[45]. Юго понял, что директриса — это вам не фунт изюму.
Директриса достала из закромов дневник с отметками Эктора — взяв его двумя пальчиками, брезгливо, как берут насквозь засопливленный носовой платок, — затем произнесла нечто вроде тронной речи… О, вам, наверное, знакомы подобные речи — из тех, какие, к сожалению, любым родителям приходится выслушать хотя бы раз в жизни! И мало кто из нас назавтра после вечернего свидания с руководителем заведения, где имеют несчастье учиться наши дети, обходится без транквилизаторов… В общем, и слушать было тяжело, а уж смотреть на отметки малыша так и совсем непереносимо. Его дневник пестрел колами и нулями, и единственное, что при известной натяжке можно было бы счесть явлением положительным, — это похвальное постоянство, проявляемое маленьким школьником. А ведь до недавних пор ребенок числился одним из лучших учеников — как же тут было не встревожиться? Директриса поставила вопрос о необходимости посещать дополнительные занятия для отстающих, заявила, что родители должны готовить уроки вместе с сыном и приложить максимум усердия, иначе мальчика придется оставить на второй год. «А почему бы не отправить его за все эти провинности на каторгу? — в бешенстве подумал Юго. — Соляные рудники были бы тут в самый раз!»
Именно в эту минуту мадам Брийон не упустила злорадного удовольствия добавить:
— Возможно, ребенок дестабилизирован недавними переменами в вашей семье?
От такого у Юго просто челюсть отпала. Чувствуя, что вот-вот взорвется, он посмотрел на Ариану и взглядом попросил ответить на выпад. Из них двоих именно она обычно занималась проблемами обучения детей. Она в школе знала всех, и ее активность во время школьных праздников конца года вызывала всеобщее восхищение. Ей не было равных в превращении вашего ребенка в редиску или в распродаже прогорклых пирогов по пятнадцать евро за штуку. А значит, только она одна и сумеет выиграть время, успокоить директрису, спасти малыша от позора на всю школу.
Ариана, на вид спокойнее не бывает, поглядела на мадам Брийон. Потом открыла рот. И тут во второй раз за этот день, который так счастливо начался, произошло невероятное.
— Да вы просто… ненормальная!.. Что вам известно о нашей жизни? По какому праву вы говорите о нашем сыне в таком тоне? Категорически запрещаю вам лезть в наши дела! Эктор ничуть не дестабилизирован, он просто… просто немножко беспечен, вот!
«Беспечность» была единственным словом, которое в тот момент пришло ей на ум.
Юго, в ужасе от происходящего, поспешил зажать ей ладонью рот.
— Сожалею, мадам Брийон, глубоко сожалею, но моя жена страшно устала. И сказала совсем не то, что хотела сказать. Мы непременно обсудим все с Эктором в самое ближайшее время. Может быть, на самом деле плохие отметки — это сигналы, которые посылает нам сын. И конечно же мы примем их во внимание. Но ведь вы знаете так же хорошо, как и я сам, что в начальной школе оставлять ребенка на второй год рекомендуется не раньше окончания цикла, потому предлагаю вернуться к обозначенной вами проблеме в конце второго года среднего курса начального обучения, не возражаете?
Информацию относительно второгодничества Юго получил не далее как вчера вечером, когда довольно долго болтал после уроков с мамой одной из одноклассниц Эктора. Вдохновленный тем, что первую часть его речи выслушали без возражений, он исключительно вежливо, но с известным напором продолжил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
