Можно, пожалуй, в чем-то согласиться с немецким автором биографии Сталина Г. Хильгером. Он пишет: «…Иосиф Джугашвили выступил против существующего строя, руководствуясь не грузинскими национальными идеалами, а диалектическим материализмом Маркса и его учением о классовой борьбе. Для трезвого рассудка Сталина и его объективной оценки исторических условий характерным было то, что он, прекрасно осознавая свою принадлежность к грузинской национальности, уже юношей примирился с порабощением родины Российской империей. Он видел в этом необходимое и неизбежное зло, которое с точки зрения исторической перспективы представлялось ему все же более приемлемым, чем возможное подчинение Грузии Турции или Персии. Учитывая это, следует рассматривать и то обстоятельство, что в будущем Сталин, особенно в последний период жизни, все больше превращался в патриота русского образца.»[180]
Немецкий автор, на наш взгляд, верно подметил, что первоосновой, фундаментом революционных устремлений Иосифа Джугашвили была его приверженность социалистическим идеям, марксистскому учению, Что же касается второго тезиса, согласно которому молодой Сталин «порабощение родины Российской империей» рассматривал в качестве неизбежного, но приемлемого в тех исторических условиях зла, то он выглядит умозрительным и бездоказательным. Дело вовсе не в выборе между двух зол, а в том, что национальное освобождение молодой Сталин, как и многие последовательные социалисты, связывал с более глубоким и более важным процессом — социальным освобождением.
Заслуживает внимания еще один аспект проблемы, прямо примыкающий к рассматриваемой нами теме. Речь идет о чуть ли не врожденном чувстве антисемитизма, который якобы был присущ Сталину с самого юного возраста. В дальнейшем мы специально и обстоятельно рассмотрим проблематику, связанную с так называемым антисемитизмом Сталина, поскольку без этого не будет достаточно полной и объективной его политической биографии. Это тем более важно и актуально в современных условиях, когда просионистски настроенные авторы всячески раздувают эту тему, спекулируют на ней, используя при этом, мягко выражаясь, нечистоплотные приемы и методы «научного» исследования. Сейчас же коснемся так называемого антисемитизма молодого Сталина.
Амбициозный автор биографии Сталина Э. Радзинский безапелляционно утверждает: «И еще одно жестокое чувство было заложено в нем с детства», имея в виду антисемитизм[181]. Каких-либо заслуживающих доверия свидетельств или собственных аргументов он не приводит. «Аргументом» ему служат рассуждения о том, что, мол, «евреи-сапожники прекрасно тачали грузинские сапоги на любой вкус. И за то, что они были состоятельными, зато, что в совершенстве знали свое ремесло, их ненавидел пьяный неудачник Бесо (так в тексте — Н.К.). С раннего детства отец преподает Сосо начатки злобы к этому народу»[182]. Косвенным подтверждением такого рода выводов, по Радзинскому, могут служить свидетельства стодвенадцатилетней Ханы Мошиашвили, подруги Кеке (матери Сталина — Н.К.), грузинской еврейки, переехавшей в 1972 году в Израиль из Грузии.
Как говорится, весьма убедительный исторический источник!
С ним может соперничать разве что пресловутое агентство ОБС (в послевоенном Советском Союзе было много анекдотов со ссылками на агентство ОБС — Одна баба сказала). В подтверждение антисемитизма юного Сосо Радзинский ссылается также на эпизод, когда Сосо со своими друзьями впустили в синагогу свинью, за что были осуждены православным священником в его проповеди перед прихожанами.
С позволения сказать, такие аргументы можно приводить в качестве какого-то курьеза, а не в доказательство чуть ли высосанного из рук отца антисемитизма. Однако авторов определенного пошиба ничуть не смущает вся искусственность и даже смехотворность таких «аргументов». Во имя доказательства заранее запрограммированного тезиса они не гнушаются даже анекдотическими и полуанекдотическими аргументами. Однако за подобными аргументами скрывается иная материя, неизменно присутствующая во всех изысканиях сионистов. Они один из источников антисемитизма неизменно усматривают в том, что представители других народов якобы испытывают чувство зависти к евреям, неизменно оказывающимся более способными, более умелыми и т. д. Не будем вести дискуссию по данному весьма спорному тезису. В приложении к рассматриваемому нами аспекту проблемы подобные аргументы выглядят крайне несостоятельными. Говорить о чувстве антисемитизма, чуть ли не как о врожденном качестве характера и мировоззрения молодого Сталина, по меньшей мере смехотворно. Такие сложные явления, к каким бесспорно относится и антисемитизм, имеют под собой куда более сложную основу. Высосанная из пальца зависть Виссариона Джугашвили к умелым и процветающим сапожникам-евреям — не более чем мелкотравчатая профанация серьезной и доказательной аргументации. К тому же, имеются бесспорные свидетельства того, что отец Сталина был хорошим сапожником. Как вспоминал один из тех, кто хорошо знал семью Джугашвили и на чьи свидетельства о предках Сталина опираются практически все биографы Сталина, после смерти своего отца «Бесо Джугашвили поселился в Тифлисе и стал работать на кожевенном заводе Адельханова. Здесь он выдвинулся как прекрасный работник и получил звание мастера»[183]. Именно это позволило ему предпринять попытку открыть собственную сапожную мастерскую.
Несколько иной, но также целенаправленный по своему характеру смысл носит, например, такое утверждение, принадлежащее другому автору: «Семинаристы были лишены возможности тесно общаться с евреями или католиками, что могло бы расширить кругозор молодого Джугашвили и научить его терпимости к людям иной социальной или культурной среды»[184]. Видите ли, отсутствие общения с евреями и католиками было одной из причин узкого кругозора молодого Сталина! Почему взяты в данном случае евреи и католики? Почему такой избирательный принцип? Достаточно поставить этот вопрос, чтобы получить подразумеваемый заранее ответ.
Следует, кстати, заметить, что в Закавказье при ее чрезвычайной национальной пестроте межнациональное общение сызмальства являлось делом само собой разумеющимся. И в этом смысле оно объективно играло роль серьезного фактора формирования интернационального сознания, служило естественной преградой на пути развития националистических предрассудков. Думается, что именно такая среда как раз и оказывала на юного Сосо свое решающее влияние.
Словом, приведенные выше примеры служат лишь иллюстрацией новейших стиля и методов «объективного» исследования жизни и деятельности Сталина от его рождения и до смерти. Если же говорить серьезно, то нет никаких оснований приписывать молодому Иосифу какие-то антисемитские чувства и настроения. В период его учебы эта проблема едва ли занимала его. Да и вообще смешна и примитивна, хотя и далеко не безобидна, манера ставить вопрос об отношении к евреям в качестве своеобразного оселка, на котором проверяются качества того или иного политического и государственного деятеля. В конечном счете у молодого Сталина было много действительно насущных проблем, решению которых он посвящал свои усилия. Высосанная из пальца проблема врожденного антисемитизма молодого Сталина — всего лишь изобретение его биографов вполне определенного пошиба. А это такая публика, которой дела до серьезных аргументов нет, коль они задались целью доказать свое.
Оставляя пока данный сюжет в стороне, хочется подчеркнуть, что молодой Сталин жил и воспитывался отнюдь не в атмосфере какой-то национальной нетерпимости и отчужденности. Скорее наоборот. Есть свидетельства, что Сталин понимал и мог изъясняться на армянском, азербайджанском и осетинском языках[185]. Реальные условия тогдашней Грузии могли способствовать и действительно способствовали выработке интернационального сознания, а не узколобого национализма и ненависти к другим народам. Исходя из этого, на первый взгляд, довольно произвольного предположения, можно сделать следующий вывод: если Сталин в ранней молодости и был некоторое время подвержен влиянию грузинского национализма, в чем-то разделял распространенные в узких кругах грузинской интеллигенции настроения недовольства тем фактом, что Грузия входила в состав России и была несамостоятельной, то сравнительно быстро он преодолел, вернее сказать, «перерос» эту действительно «детскую болезнь». По мере того, как он все больше переходил на позиции социализма и знакомился с учением марксизма, он все более основательно связывал решение национального вопроса, в том числе и вопроса о Грузии, с более общим и кардинальным решением всего комплекса социально-политических проблем, стоявших перед российским обществом в целом. Можно предположить, что это был первый и наиболее существенный его шаг в осознании некоей универсальной ценности марксистского учения. Разумеется, нельзя утверждать, что именно так, именно в таких понятиях он сознавал реальную взаимосвязь национальных и социальных проблем. Но вся его дальнейшая работа в сфере разрешения национального вопроса как раз и дает основания предположить, что именно таким был его путь постижения сложной диалектики национального вопроса.
