Мы с Сергеем в удивлении переглянулись: “Это Роберт, наш однокашник, был там в воде!” Чтобы скрыть минутное замешательство, я спросил Резвона:
– Ты, командир, говорил: “познакомимся поближе”. Ты что, в зиндан с нами пойдешь?
– Ха-ха, насмешил! В яме будешь сидеть лишний день! Шутка, дорогой. За два-три дня в яме каждый из вас раскроется – кто злой, кто хитрый, кто слабый знать буду. Потом кто-нибудь на кол сядет и расскажет мне, почему сюда в такое время геологи зачастили, и куда они на самом деле зачастили. А еще, если честно, завтра мулла ромитский сюда приезжает, меня воспитывать будет. Зачем его волновать?
– Не любит он вас, я слышал? – не удержался я.
– Не любит, не любит! Совсем не любит! – рассмеялся Резвон от души. А сделать ничего не может. Здесь, дорогой, я сила и власть! Сейчас вам чай-пай принесут. Пейте, ешьте последний раз, может быть, ха-ха...
И он ушел. Через некоторое время нам принесли зеленый чай, горячие лепешки, карамель и чуть позже – по большой касе шурпо.
Шурпо был красив – куски аппетитной баранины, желтоватые круглые картофелины, узкие дольки ярко-оранжевой моркови и пузатые ребристые горошины купались в прозрачном бульоне, посыпанном крошеной зеленью. Вкус его мог спорить с красотой – это была далеко не обычная похлебка, в которой вкусы составных частей смешены в один, союзный. Это была конфедерация, где каждый ингредиент сохранял свой неповторимый имидж.
После обеда нас посадили в глубокую каменистую яму, вырытую во дворе дома между курятником и хлевом. Для четверых она была тесноватой, но мы, в конце концов, расположившись, занялись обсуждением сложившейся ситуации. Ничего не придумав, решили ждать – утро вечера мудренее... Через некоторое время разговор зашел о пленнике, о котором рассказывал Резвон. Был ли тот полуразложившийся парень в омуте нашим однокашником и мужем нашей однокурсницы Тамары?
“Тамара, Тамара, ты мне не пара... Я влюбился, женился и с супругой живу...” – пел под гитару Таиров Искандер, наш курсовой весельчак и сорвиголова... Пел, не сводя озорных глаз с нежного личика Тамары Галкиной, наверное, самой привлекательный девушки нашего факультета.
Однажды, на первом курсе, на лекции по палеонтологии, я провел конкурс на самую красивую студентку. После подсчета голосов оказалось, что над моим предприятием посмеялись – первое место завоевал я. Галкина заняла второе место.
Перед моим очередным днем рождения мама посоветовала мне пригласить Тамару. На мой удивленный вопрос, откуда она вообще ее знает, мама ответила, что эта симпатичная девушка давно ходит к ней на работу и говорит обо мне очень хорошо (ну, к примеру, что на практике я стираю полотенце в одном тазике с грязными носками и портянками).
На дне рождения Тамара была умопомрачительна в обтягивающем черном платье. Подарила яшмовые запонки. Когда все ушли, я поставил песню “О, сахарная тростиночка, кто тебя первый сорвет...”, и присел с ней на диван. Во время затяжного поцелуя я краем глаза увидел, как приоткрылась дверь, и в проем вкралось любопытное личико моей десятилетней сестренки...
И все кончилось. Линии наших с Тамарой жизней разошлись, так и не пересекшись...
Потом я случайно познакомился с ее подругой, маленькой, очень милой Наташей. До сих пор помню ее открытое лицо, лучащиеся голубые глаза, тонкие, чувственные губы... Я хотел ее видеть всегда, всегда хотел быть рядом. Млел перед ней, руки не мог протянуть, не то, что прикоснуться... Мне до сих пор кажется, что сложись у нас тогда отношения “короче дорога бы мне легла”. Мы стали встречаться, но однажды Наташа сказала мне, медленно и четко выговаривая слова, что у нее есть парень, и она его любит. Лишь многие годы спустя я узнал, что Тома жестоко избила свою соперницу и вынудила порвать со мной.
На второй практике ко мне начал придираться Роберт Калганов с первого курса. Он часто был безмолвным третьим в Тамариной палатке, куда я частенько заходил просто позубоскалить. Ему, крепкому парню, боксеру-перворазряднику, мои экспромты и комплименты почему-то не нравилось и потом он, сжимая кулаки, привязывался: “Выйдем, да выйдем”.
Кончилось все поздней осенью. Ночью меня запинали ногами до полусмерти у дверей собственного дома. Человек семь. Когда я уже на звук и свет не реагировал, двое взяли меня под руки, а третий с размаху начал бить в пах... Бить и приговаривать: “Это тебе от Тамары... А это – от Роберта!” А Роберт с Тамарой, как мне потом сказали, стояли в обнимку в жасминовых кустах неподалеку, стояли и любовались моим избиением... Можно было бы сказать, что любовь превратилась в ненависть, но это чушь. Просто девушкам хочется замуж. На клеточном уровне. И еще они говорят своим парням (точнее, говорили – сейчас другие времена), что потеряли невинность в результате коварных действий того-то и того-то.
– Ты бы, наверное, хотел, чтобы тот парень в омуте был Калгановым? – ухмыляясь, пресек мои воспоминания Сергей.
– Чепуха, я наоборот, жалел его. Ты помнишь, когда я выяснил, что моя первая возлюбленная Ксения не девственница, я переживал очень. Но этот парень, осквернивший мою первую любовь, не был персонифицирован. А Калганов был уверен, что именно я лишил его жену целомудрия. Ты можешь его понять. А Томку жалко... С ней я понял, что такое женщина. Мужчиной, можно сказать, стал.
– Кончай треп, спать давай, первый час уже, – зло проскрипел Юрка, которому всю жизнь доставались всласть погулявшие женщины. – Понял, не понял... Какая теперь разница? Завтра ты поймешь... что такое осиновый кол в твоей заднице...
– Ничего завтра не будет, успокойся. Ни в моей, ни в твоей заднице.
– Хотел бы я в это верить... – усмехнулся Сергей. – А почему ты так считаешь? Цыганка нагадала?
– Опыт, дорогой! Смерть вокруг меня не ходит.
– Ну-ну...
– Нет, серьезно. Я понял это, как в геологии начал работать. Только в 75-ом со мной были три случая, один за другим... Потому и запомнились, наверное.
Прикиньте сами, в том году, в конце мая, я впервые в жизни пришел документировать забой, на пятой штольне это было. С горным мастером пришел, как и полагается по технике безопасности. Он ломиком основательно прошелся по кровле и стенкам, заколы снял, и разрешил работать. И ушел пить чай в дизельную. А я остался гордый сам собой: как же, не какую-то там канаву или керн документирую, а штольню, тяжелую горную выработку, да еще по рудному телу идущую! И вот, в обстановке необычайного душевного подъема я забой зарисовал и за развертку штрека принялся. И тут мне компас понадобился, элементы залегания[47] разломчика одного замерить. Похлопал по карманам, посмотрел в полевой сумке – нет нигде. Оглянулся вокруг и в ярком луче фонаря увидел компас у забоя. Забыл, оказывается, его на камешке, когда там азимуты мерил. И только я шаг ступил в сторону забоя, как с кровли чемодан упал килограмм в триста, и аккурат на то самое место, где я только что стоял! Упал и только самым своим краешком карман моей штормовки зацепил и оторвал... Я только и услышал звук рвущейся ткани и “шмяк!”.
