Читаем без скачивания Соблазны французского двора - Елена Арсеньева

Маша сделала большие глаза, услышав сию новость, и Егорушка запальчиво возразил, что ему, мол, доподлинно известно, будто Корф был столь добр, что с трудом мог решиться прогнать пьяного лакея – не то что отправить его отведывать плетей в холодную! «Так я для него значу менее пьяного лакея?!» – подумала Маша, и слезы невольно набежали на ее глаза, однако тут же высохли: наконец-то закралось ей в душу сомнение – а правильно ли поступила она, не последовав совету отца-матери и не поставив мужа в известность о своем намерении его посетить?.. Бог знает, каковы его планы относительно их совместной жизни. Не будет ли он ненужно оскорблен незваным визитом жены, не затруднит ли Маша себе самой осуществление замысла своего – расстаться с бароном без шума и скандалов? Опять же, первая – внезапная! – встреча неминуемо произойдет у супругов в присутствии любезного Егорушки, который, конечно же, не упустит возможности сдать свою попутчицу с рук на руки барону в надежде заслужить его высокочтимое одобрение (тут Маша с трудом подавила приступ нервического хохота), и, явившись нежданно-негаданно, она сама поставит себя в дурацкое положение. А потому в Данциге, где путники сделали дневную остановку, Машенька сочинила письмо следующего содержания:

«Милостивый государь! Покорно исполняя соизволение Ваше, до сих пор оставаясь жить в вотчинном имении, я ныне осмелилась пойти противу приказа Вашего, опасаясь за судьбу нашего брака, а посему спешу уведомить Вас, что в скором времени приеду в Париж и там буду иметь честь покорно ожидать Вашего приговора своей судьбе.

Остаюсь Вашей покорной супругою – Мария Корф.

Писано 17 мая сего года в городе Данциге, Пруссия».

Машенька отродясь не была сильна в эпистолярном жанре, а поэтому, заключив свои растрепанные чувства в сию сжатую фразу, преисполнилась восторга, сравнимого разве с восторгом графомана, накропавшего свое первое сочинение – и еще не получившего презрительной отповеди издателя. Письмо сие казалось ей верхом краткости, изящества стиля и достоинства, а потому она поспешила отправить его с первою же почтою в Париж и еще несколько дней то и дело возвращалась мыслями к сему выдающемуся произведению и повторяла его наизусть едва ли не чаще, чем «Отче наш». Этот детский творческий восторг совершенно затуманил ей голову и не дал подумать о возможной реакции барона… а впрочем, задумайся о ней Маша, она совсем бы пала духом! А пока она весьма оживилась, приободрилась и с радостью предалась вместе с Егорушкою созерцанию примечательностей в пути.

Еще во Франкфурте до путешественников дошли слухи, будто впереди на дороге пошаливают. Мол, разбойники разбили почту, зарезали почтальона и забрали несколько тысяч талеров, а письма выбросили в реку.

Первым впечатлением Маши, конечно, был ужас, а вторым – горячая надежда, что в сей злополучной пачке было и ее послание. Она втихомолку молилась об этом весь последующий день, пока карета не остановилась у небольшой корчмы, ворота которой были украшены надписью красными буквами. Егорушка проворно сбегал прочитать, а потом сконфуженно объявил, что сие – предупреждение для всех приезжающих, чтобы они берегли свои чемоданы и сундуки, находящиеся сзади карет, ибо в округе завелись конные и пешие разбойники.

Сойдя в столовую наутро, Маша нашла Егорушку о чем-то оживленно беседующим с корчмарем, а дормеза своего сперва и не признала. Все вещи: узлы, сундуки, короба, ранее тщательно увязанные на запятках, были теперь перемещены на крышу кареты, отчего она значительно выросла в высоту. Егорушка пояснил, что сделано сие из соображений безопасности: дабы разбойники на скаку не могли рассечь ремни, придерживающие вещи сзади дормеза, и поживиться тем, что упадет. До верху же кареты им будет непросто дотянуться даже с коня, так что, даст бог, путники успеют миновать опасное пространство. По совету хозяина были приняты еще некоторые меры предосторожности: Егорушка с Данилою сели по обе стороны от Маши, к окнам, держа наготове по нескольку золотых монет; кучеру же Васеньке приказано было не останавливаться ни при каких обстоятельствах – разве только ежели собьет его с облучка вражья пуля.

Отъехав несколько миль от корчмы, оказались под сводами тенистого дремучего леса, совершенно и во всем напоминающего приют либо фей, гномов и лесных чудовищ, либо страшных разбойников. Ветви трещали и скрипели, цепляясь за высоко уложенную поклажу, и Маша подумала, как бы сам лес не ограбил ее прежде этих самых злодеев.

Да полно, существуют ли они на деле? Не шутка ли сие хозяина корчмы?

Но не успела эта мысль прийти ей в голову, как кучер Васенька прошипел в окошечко, что видит впереди двух всадников.

– Приготовься, Данила! – скомандовал Егорушка и приоткрыл со своей стороны оконце.

– Что ж вы делаете, барин?! – взвыла Глашенька, но получила такой тычок от Маши, что от боли поперхнулась и умолкла, тем паче что и Данила ничтоже сумняшеся приотворил свое окно.

С двух сторон кареты застучали по каменистой тропе копыта, заржали чужие кони, и грубый голос крикнул:

– Halt! Wer sind sie?[43]

Карета продолжала ехать, но Егорушка высунулся в окошко и жалостным голосом завопил, что они – люди недостаточные, слуги, сопровождающие господское добро, а госпожа их отличается крайней жестокостью, так что не сносить им, бедным, головы, коли пропадет хоть малая вещица. В голосе его звучало такое отчаяние, что Машу даже слеза прошибла, ну а то, что тронулись и суровые разбойничьи сердца, понятно было, но за окном буркнули нечто успокаивающее, и Данила с Егорушкою враз высунули руки в окна. Послышался звон монет, а потом два голоса благодарно воскликнули:

– Danke schön, meine Herren![44] – И раздался удаляющийся топот разбойничьих копыт.

Слава богу, что грабители незамедлительно отъехали – более сдерживать хохот ни Маша, ни ее спутники были не в силах.

Оживившийся Васенька гнал карету во всю мочь, а Егорушка принимал дань восхищения своим хладнокровием, артистизмом и хитростью. Маша в похвалах весьма усердствовала – прежде всего потому, что истинно восхищена была представлением; а еще очень хотелось даже от самой себя скрыть разочарование: Егорушка не бросился на ее защиту с пистолетом и саблею, а откупился от опасности звонкой монетой да хитростью, что более приличествовало не храброму рыцарю и, уж конечно, не влюбленному Вержи, а какому-нибудь купцу, мужику!

Маша прекрасно сознавала всю неприличность и даже глупость таких мыслей, а все ж ничего не могла поделать со своим юным сердцем, жаждущим поклонения и отваги, так что Егорушка, сам того не зная, утратил нынче даже призрачный, даже невероятный шанс добиться от баронессы Корф чего-то большего, чем веселой и снисходительной дружбы.