Из всех выходов хлынула толпа, которая быстро заполнила площадь Святого Петра. Люди кричали, кто-то предположил, что весь музейный комплекс объят пламенем. Брат Иосиф спокойно отвел свою маленькую группу в угол и, обессиленный, рухнул без чувств. Все радостно заговорили, перебивая друг друга, и никто не заметил, что Майкл и профессор Хиггинс куда-то исчезли.
* * *
А внутри музея — только дым, который густыми клубами вздымается вверх, а затем опускается, наползая сам на себя. Нечего даже думать о том, чтобы увидеть собственную руку, поднесенную к лицу: в лучшем случае удастся разглядеть свой нос. Звуки паники ослабли; большая часть посетителей покинули здание. В зале оставались лишь Майкл Сент-Пьер и распростертый на полу профессор Хиггинс.
У Майкла было максимум тридцать секунд. Вот-вот здесь появятся сотрудники ватиканской полиции и пожарной охраны. Майкл тщательно спланировал все заранее, расчет времени был безукоризненным. Дымовые шашки, которые он соорудил в авторемонтной мастерской из сахара, нафталина к английской соли, сработали просто превосходно. Ключом к успеху стали розовые и белые запалы: как только они вступали в соприкосновение с коричневой смесью, оболочка растворялась, после чего следовала молниеносная реакция. Целая смесь была на два сантиметра толще и выступала в роли запала с задержкой сорок пять минут. Розовая смесь держалась всего каких-то пять минут. Вероятность возникновения пожара полностью исключалась. Майкл был не из тех, кто подвергает опасности жизнь людей.
Подхватив бесчувственное тело Хиггинса, Майкл протащил его к витрине с ключами. В кои-то веки удача улыбнулась ему. Здесь дым оказался самым густым. Майкл огляделся вокруг, прислушался. Убедился, что он совершенно один.
Раскрыв сумку, он достал оборудование, изготовленное в мастерской Вителли, и быстро собрал молоток. Подняв молоток высоко над головой, Майкл что есть силы обрушил его на стеклянный ящик. Толстое стекло не разбилось, даже не покрылось паутиной трещин. Но алмазный наконечник толщиной с прядь волос проткнул дюймовое стекло. И тотчас же в витрину устремился сжатый воздух из рукоятки, разрывая ее изнутри по швам. Зазвучал новый сигнал тревоги. Смешавшись с сиреной пожарной сигнализации, он усилил общее смятение.
* * *
Полковник Стефан Энджордин и два гвардейца бежали по собору навстречу последним посетителям, спешившим к выходу. Энджордин вызвал пожарных; они отставали от него меньше чем на минуту. Случившееся получило высшую категорию сложности, и служба безопасности отреагировала соответственно: тридцать шесть охранников бросились ко всем выходам из музейного комплекса, торопясь на помощь к тем сорока, что уже были на месте.
Энджордин и двое гвардейцев медленно продвигались через непроницаемую пелену, затянувшую залы Музея сокровищ ризницы, перекликаясь друг с другом. Полковника не оставляло тревожное ощущение, что происходящее не имеет никакого отношения к пожару.
* * *
Майкл остановился перед разбитой витриной. Протянув руку, он взял ключи. Осталось четырнадцать секунд. Поскольку ему самому с трудом удавалось разглядеть кончики своих пальцев, он был уверен, что его не видит никто. Майкл быстро разобрал молоток, в рукоятке которого находился баллончик с восемью литрами сжатого воздуха, на три составляющих. Игла с алмазным наконечником спряталась в шариковую ручку, пятифунтовый молоток превратился в корпус фотоаппарата, а рукоятка стала корешком книги, — и все это аккуратно поместилось в сумке Хиггинса. Майкл тщательно осмотрел кончики своих пальцев: нанесенный кисточкой жидкий латекс, застыв, стал неотличим от настоящей кожи, но только папиллярный узор на нем отсутствовал. Не колеблясь ни мгновения, Майкл сорвал полоски латекса с пальцев, скатал их в комок, сунул в рот и проглотил.
* * *
Когда двери были открыты, а вентиляция включилась на полную мощность, дым начал потихоньку рассеиваться. Энджордин вместе со своими людьми бежал по залам музея, откашливаясь, тщетно пытаясь разогнать дым руками, отчаянно стараясь увидеть хоть что-нибудь. Все трое прекрасно понимали разницу между двумя сигналами тревоги: второй извещал о том, что в музее орудует вор. Еще никогда из Ватикана ничего не похищалось, и гвардейцы были полны решимости не допустить, чтобы это произошло в их дежурство.
Они сразу же оказались у витрины с ключами и увидели разбитое стекло; однако внутри ничего нельзя было разглядеть из-за дыма. Развернувшись, Энджордин был потрясен, увидев стоящего рядом человека. Он по-итальянски потребовал у незнакомца объяснить, что тот здесь делает. Познания Майкла в итальянском были очень скудными, но он понял смысл сказанного.
— Что вы здесь делаете? — снова спросил Энджордин, переходя на английский.
— Я… я… — запинаясь, выдавил Майкл.
— Что вы здесь делать? Как вы разбить стекло? — вмешался один из гвардейцев.
Вернеа из всех троих был самым здоровенным; синий с золотом мундир на нем буквально расходился по швам. Гвардеец решил добиться ответов, к чему бы для этого ни пришлось прибегнуть. Он не собирался подвести своего командира.
Учащенно дыша, Майкл молча смотрел на гиганта-гвардейца.
Опустив могучую руку Майклу на плечо, Вернеа подтащил его к разбитой витрине.
— Где есть ключи?
Это было покушение на самого Господа, святотатство, за которое любое наказание будет слишком мягким. Но затем…
Дым вокруг витрины начал постепенно рассеиваться. Сначала немного. Полковник Энджордин нагнулся к разбитому стеклу, Вернеа тоже шагнул вперед — и с неохотой отпустил ноющее плечо Майкла. На пурпурной подушечке как ни в чем не бывало лежали два ключа.
— Прошу прощений, я виноват, сэр. Я не думать… — начал было великан-охранник.
Майкл замахал рукой, останавливая его.
— Нет, что вы, что вы, это я виноват. Я ничего не мог разглядеть сквозь дым. Этот человек… — Он указал на профессора Хиггинса, лежавшего ничком на полу. — Я его не заметил, и мы столкнулись, но витрина… Витрина уже была разбита.
Не обращая внимания на сбивчивое объяснение американца, Энджордин постарался оценить ситуацию. Он осмотрел разбитую витрину так, словно та могла ответить, что именно произошло, после чего, отойдя от нее, обвел взглядом соседние витрины. Полковник впитывал все: разбитое стекло, дым, двоих подозреваемых, откладывая информацию в память. Наконец он опустился на корточки рядом с Хиггинсом и перевернул его. Ощупав карманы профессора, до сих пор не пришедшего в себя, полковник не нашел ничего, кроме бумажника и ключей от гостиницы. Раскрыв сумку, лежавшую на полу рядом с Хиггинсом, он достал две книги и передал их своим подчиненным. Порывшись глубже, нашел три ручки и пачку листовок, направленных против церкви. Мрачно оглядев улов, Энджордин продолжил поиски и нащупал нечто такое, что ему удалось вытащить из кожаной сумки с большим трудом. Фотоаппарат оказался значительно тяжелее всех тех, с которыми ему доводилось иметь дело. Полковник покрутил его в руках, пораженный весом — не меньше пяти фунтов. Он снова посмотрел на листовки, и его лицо залилось краской. Многозначительно переглянувшись с Вернеа, он уставился на распростертого Хиггинса и презрительно усмехнулся. Этого человека Энджордин уже видел на мониторе системы наблюдения, когда тот спорил с братом Иосифом; спутать его нельзя было ни с кем: высокомерная надменность, неприкрытое презрение и отвращение на лице. У этого туриста не было ни капли уважения к церкви. Полковнику пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы хорошенько не треснуть его так, чтобы он никогда больше не очнулся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
