Читаем без скачивания Ослиная Шура - Александр Холин

Выросший в небогатой еврейской семье Рэбе – так назвала его мать – постоянно страдал от нехватки денег. Эта проблема всегда маячила на горизонте, как призрак коммунизма, не давала жить спокойно и стала комплексом малолетнего мыслителя.

Сначала поиски денег на пачку сигарет, на бутылку пива… О портвейне за два сорок две Рэбик даже не мечтал. То есть, мечтал, конечно, как мечтал увидеть раздевающуюся женщину. Для этого Рэбик с пацанами частенько бегали в ближайшую баню, где у дворовой шпаны имелись свои дырки и щёлки, позволяющие заглядывать в женское отделение. Но с постоянной нехваткой финансового стимула жизни у юноши развивалась жадность, зависть, а кроме того определяющей чертой характера или довеском был ещё разноцветный букет всяческих недостатков.

Когда его сверстники, например, вели девушек в кино, в кафе, Рэбик рвался на части, чтобы найти для своей пассии денег на шоколадку, поэтому девушки не задерживались возле него дольше, чем на вечер. Однажды он пристал к матери с животрепещущим денежным вопросом, на что та ответила:

– Ещё не время, сынок. Скоро, очень скоро ты будешь Зверем Апокалипсиса, хотя уже есть один, но тот всего лишь англичанин, а куда им до Одессы! Наш орден – «Argentum Astrum» – сделает тебя великим. В России масонство станет грандиозным движением и мы, наконец, приберём к рукам эту непослушную страну. Не спеши, и у тебя будет твоя женщина, твоя шакти, твоя жрица. Владыка отметил твоё рождение знамением. Он даст тебе всё, потерпи. Ведь даже имя своё ты получил от него.

Эти слова матери Рэбе запомнил твёрдо. Во всяком случае, они помогли ему избавиться от зацикленности на себе, от комплекса неполноценности. Наоборот, Рэбе поверил в свою звезду, стал свысока поглядывать на сверстников. Ведь все окружающие станут когда-то дешёвыми рабами! Обозначившийся снобизм был заметен даже невооружённому глазу. Его сначала били, потом – зауважали, это утвердило Рэбика в новом амплуа Зверя Апокалипсиса. Как-никак, а толпы нелюдей должны от рождения служить избранному наследнику князя этого безумного мира.

Получая паспорт, он убедил паспортистку, что Рэбе – по-русски звучит Роберт и что он, если родился в России, должен именоваться русским именем. Паспортистка на удивление легко согласилась с доводами мальчика и без излишнего формализма занесла в паспорт новое имя. Так он стал Робертом. Юные фарцовые годы принесли ему кой-какую известность в Одессе, но, к сожалению, не только среди барыг. Домой к нему повадился участковый и, когда матери не было дома, не стесняясь, наводил деловой шмон.

Чтобы избавиться от въедливого надзирателя, Роберт как-то раз купил шикарный торт, нашпиговал его толчёным пургеном, да скормил участковому весь без остатка. После обильного поглощения чая со сливочным тортом бдительный мент больше не показывался и не надоедал своим неофициальным кураторством, а молодому фарцовщику только того и надо было.

К сожалению, в довольно раннем возрасте, но уже не малолеткой, ему пришлось побывать по случаю в совдеповском лагере. Российские лагеря – это совершенно иная жизнь, иное существование, иное мышление. Но Робику удалось уладить дело и свести всё к вольному поселению чуть ли не в совершенно свободном посёлке вблизи Сыктывкара. В своё время пришлось удрать оттуда не из-за того, что отбывать наказание надоело, а… В общем, причина была серьёзная. Очень. Но это совсем другая история.

Прибыв назад в Одессу, он с помощью друзей оформил легальные документы и уже не боялся, что его станут разыскивать милицейские шестёрки для новой посадки и перевоспитания на свободу с чистой совестью. Через несколько лет он в полуофициальной миграционной конторке на Большой Арнаутской купил «настоящее» греческое гражданство и стал настоящим Робертом Костаки. Для чего это подданство было необходимо, знал только он сам. Во всяком случае, Москва, которую Роберт отправился завоёвывать, встретила греческого подданного не хуже, чем Нью-Васюки знаменитого Остапа Ибрагимовича.

А что? Теперь о прошлом не узнает никто, дела можно будет проворачивать вполне надёжные и денежные. Особенно с иконами, антиквариатом, да и русские тёлки в большинстве своём страдают без мужей.

Давно известно – любая женщина без своей так называемой «половины» просто рехнуться может. Что ж таких в лужу не сажать? «Падающего – толкни!», как сказал однажды Фридрих Ницше. Если у дамы мозги расположены где-нибудь в районе гениталий, то она должна заплатить за предоставленную в полной мере любовь! Недаром Нани Брегвадзе пленила весь мир песней: «Если женщина хочет…»

Новый паспорт гарантировал спокойное существование и небоязнь расплаты за прошлые ошибки, забытые где-то в прошлом. Кто старое помянет – тому глаз вон. С кем не бывает? Стоит ли о гадостях вспоминать? Всё его прошлое превратилось в давно прочитанную книгу, к тому же написанную не очень хорошим стилем, поэтому вполне заслуживающую использования вместо туалетной бумаги.

Сейчас Робик глядел на портрет, чувствуя, что вот он его звёздный час. Правду сказала мамашка. Уж она-то, ведьма старая, никогда слов на ветер не бросала. Роберт чувствовал, что должно произойти что-то грандиозное и это событие перевернёт всю пошлую жизнь, вернее, развернёт на сто восемьдесят. Он разглядывал портрет без содрогания, как в первый раз. Скорее даже понять не мог – чего он тогда в берложьей мастерской Шурочки испугался? Рожа, намалёванная художницей, хоть и жутковатая, была вполне дружелюбной, если не сказать – симпатичной. Во всяком случае, Роберт чувствовал и был вполне уверен, что его понимают, что ему помогут и что ни один живой человек не способен на такой истинно человеческий поступок.

Знакомство продолжалось чуть ли не целый день. Роберт физически чувствовал, что в процессе созерцания возникает какая-то невидимая связь с портретом. Вот он даже приветливо ухмыльнулся. Показалось? Нет! На этот раз нет. Роберт уже понял, что икона получилась, но не простой, а чудотворной. От этой мысли он заёрзал на стуле: князь мира сего творящий чудеса! Бриллиантовый дым застил ему глаза, как когда-то Кисуле Воробьянинову. Что будет? Что будет?… что…

Его детская готовность прозакладывать душу за исполнение желаний вспыхнула с удесятерённой силой. Он чувствовал себя на пороге великих свершений. Душа? – всё в мире имеет свою цену. Если сделка получится, то пуркуа бы и не па, как говорят французы? И даже душа не позволит совести распускаться махровым цветом.

Правда на фоне бриллиантового дыма маячил вполне конкретный страх расплаты за такую сделку – ведь всё в этом мире имеет свою цену, – но всякие страхи и опасения по сравнению с открывающимися возможностями были ничем. Сама судьба дала ему в руки шанс покорения мира! А если князь воздушный в этом не поможет, то кто вместо него? Именно он должен был осуществить честолюбивые планы своего раба… нет! Ни в коем случае не раба, а настоящего коллеги!!

Глава 9

Утлый катерок с громким названием «Ника» отвалил от приозёрного причала и, монотонно ворочая дизельными внутренностями, пошлёпал к острову. На северной Ладоге остров Валаам не был одиноко лежащим средь бирюзово-зелёных вод удивительной красоты. Но именно здесь возник первый русский православный монастырь, основателем которого считался апостол Андрей Первозванный.

Посланец Иисуса Христа исполнил наставления учителя, потому что именно здесь, вдалеке от вольнодумных ванов и асов христианская вера сохранилась по заветам Сына Человеческого. Более того, в семнадцатом веке, когда соблазнённый католиками патриарх Никон решил обновить, то есть, обхристианить православие, здешние насельники продолжали молиться по старым правилам и первые стали называться старообрядцами.

Патриарх тогда не смог ничего сделать с монахами, живущими на острове, хотя некоторые из Никоновских «новоделов» проникли всё-таки в число насельников. Последствием этого был распад среди монахов, и хранящим старообрядчество пришлось уходить на Соловки и в глубину Рипейских гор. Но в архивах Валаама папирусы, подаренные Андреем Первозванным, остались нетронутыми.

– Через четыре часа будем, – бросил неизвестно кому неопохмелённый моторист из рубки, где что-то важно звенело и брякало, будто стаканы, полные до краёв, стукались друг с другом над столом, ломившимся от закусок.

Шура притулилась в уголке неуютной каюты в кормовом юте, которую каютой можно было назвать с большим трудом. Откуда-то всплыла в её сознании побасенка в адрес пахнущего тяжёлым перегаром моториста, дескать, без таких русский флот не существует. Шурочка умиротворённо улыбнулась и задремала. Мерный ход катерка не заглушали никакие катаклизмы и бури, так что можно было подремать себе всласть.

Большинство пассажиров, как и Шура, дремало, пристроившись, кто где смог и терпеливо довольствуясь этим. Остальные занимали себя кто чем может. Прикорнувший невдалеке от Шурочки монах в шелковой греческой рясе, казался занесённым сюда каким-то шалым ветром, да и брошенным серди всяких там ящиков, мешков, мужиков и баб с набитыми чем-то вёдрами.