тут же доложил мне, что она улетела в Париж отмечаться в очереди на «Гамлета». На мое счастье, в скудной библиотеке буя классика была представлена сносно, и мне сейчас не приходилось гадать, что такое «Гамлет» – автопортрет, симфония или коктейль. Правда, до сих пор я не слышал, чтобы эта трагедия где-нибудь ставилась.
Джабжа покачивал головой в такт каким-то своим мыслям. Он был сегодня какой-то взбудораженный, беспокойный. Ждал Илль? А что ему за нее волноваться – она ведь не впервой улетала за несколько тысяч километров. А может быть, совсем и не Илль? Ведь он ждет, ждет уже несколько лет. А я по себе знал, как иногда, ни с того ни с сего, ожидание вдруг становится сильнее тебя, и начинаешь действовать и говорить так, словно ты – это уже не ты, и вообще ты никого не ждешь, и все на свете – это так, шуточки; и чем больше в таких случаях стараешься, тем меньше в тебе остается тебя самого, и если ты говоришь не с дураком, то он все это прекрасно видит.
– Ну ладно, – сказал я, имея в виду очередь на «Гамлета», – прождать два года – не такой уж героизм.
– Ты думаешь? – быстро спросил Джабжа, и я понял, что он говорит о своем.
Я немножко разозлился:
– А тебе не кажется, что теперь стало как-то легко ждать? Вам тут, в Хижине, наверное, на всех вместе еще лет пятьсот отпущено. Так что же – два года для одного из вас? Когда ждешь годы, то самое страшное – каждый день начинать с мысли: а жив ли тот, кого ждешь? Вам можно позавидовать. Вы прекрасно знаете, что, куда бы ни улетел тот, другой, вы всегда увидите его если не вполне здоровым, то во всяком случае – живым.
Джабжа невесело усмехнулся.
– Мы поначалу тоже так думали, – спокойно ответил он, не обращая внимания на мой раздраженный тон. – Но когда вернулся «Теодор Нетте»… Ты слышал о таком?
Собственно говоря, о «Теодоре Нетте» я знал только то, что всегда, с незапамятных времен, на Земле существовал такой корабль. Сначала это был пароход. Потом – универсальный мобиль. Затем – планетолет. Когда один корабль выходил из строя, создавали другой, еще более совершенный, и называли тем же именем. Это была давняя традиция, но с чем она связана – как-то вылетело у меня из головы.
– Так вот, – Джабжа видел, что я тщетно напрягаю свою память, – «Теодор» улетел тогда, когда ты сидел на своем буе. Ты о нем и знать не мог. Улетел на Меркурий. С людьми. Да, да, с людьми, а не с киберами, хотя и их хватало. Весь экипаж состоял из молодых, здоровенных парней, каждому из которых оставалось еще очень много… А обратно корабль привели все-таки киберы. Все люди оказались в анабиозных камерах, куда их втащили роботы. И до сих пор не очнулся ни один…
Мы помолчали.
– Что бы там ни было, а ждать – это всегда ждать. – Джабжа тряхнул головой, словно отгоняя все эти непрошеные мысли. – Ну, мы с тобой отклонились определенно не в ту сторону. С чего мы начали? С очереди? Так вот, запись возникла сразу же, как только Сидо Перейра попросил выстроить здание для постановки «Гамлета».
– Это режиссер?
– Тхеатер. И колоссальный.
– Ну что же, неплохой предлог слетать раз в месяц в Париж.
– Предлог… – Джабжа даже рукой на меня махнул. – А мы-то ломали голову, как всунуть тебя в очередь.
– Премного благодарен. Обойдусь.
– Ладно, ладно, не завидуй. А кстати, Илль ведь тоже занималась «Гамлетом». Года два. Я и то перестал понимать, хорошо все это было или ни к черту. А Сидо Перейра глянул – чуть не обалдел.
– А он-то каким чудом был здесь?
– А ты думаешь – мы одного тебя пускаем?
Я бы не сказал, что мне стало особенно приятно. Великий тхеатер, видите ли.
– Он что, занимается с вами?
– Нерегулярно и только с Илль. Я, по всей вероятности, его не потряс.
А она потрясла. Это совсем меня утешило.
– А где ребята?
– Туан с Антуаном на вылете. Лакост в мастерской. Кстати, ты не будешь скучать, если я поднимусь на минутку в наш амфитеатр?
– Постараюсь.
– Подбрось дровишек в камин, белоручка.
Я подбросил. Уселся у огня. Дверь, ведущая направо, была полуотворена. Я понимал, что я негодяй, но это самоопределение не помешало мне, воровато оглянувшись, проскользнуть в коридор. Я знал, что первая дверь – в комнату Илль. Потянул ее, и она легко подалась. Я только взгляну на клавесин и портрет рыцаря, шитый бледными шелками. Я открыл дверь – в глубине комнаты увидел узкую постель, а возле нее – на полу – огромную охапку еловых веток, широкой, похожей на полосатую осоку травы и аметистовых звезд селиора, что прижился в ледяных ущельях и круглый год цветет там, где не растет ни одно земное растение. Обыкновенные ветки, обыкновенная трава, обыкновенные цветы. Чудо заключалось в том, что это были те самые ветки, цветы и листья, которые лежали возле меня в первый день этого года.
Я захлопнул дверь.
В гостиной налетел на Джабжу.
– Ты знаешь, я ведь только на минуту… – пробормотал я, находя дверь почти ощупью.
В мобиле я плюхнулся на сиденье и схватился за голову. Кретин, ох какой кретин! Рвался к ней, – да, черт побери, к ней! – и как врал себе, что она – хороший парень, и что все они хорошие парни, а сам крутил головой, как гусь, – с кем она? И этого, оказывается, мало – и она, как школьница, подглядывала за каждым моим шагом, и стеклянные стены и крыша нашего дома доверчиво открывали ей все, что было между мной и Саной… Все, с первого дня. Все, до последнего цветка.
– А я-то, я!.. Маскарады, лыжные прогулки… И на все это я тратил часы, принадлежащие Моей Сане.
От опушки до дома я несся со скоростью планетолета. Перед домом бросил все на снег и, оттолкнув вездесущего Педеля, ворвался к Сане.
– Так скоро? – спокойно спросила она.
– Хватит! – Я схватил ее за плечи, повернул к себе. – Плевать мне на все твои доводы, ты должна быть со мной, понимаешь? Каждый час, каждый миг! И вовсе не потому, что это последний год. Чушь! При миллиардных количествах данных должна быть хоть одна ошибка.
Она покачала головой.
– Замолчи! – крикнул я, хотя она ничего не сказала. – Эта ошибка – ты. Ты проживешь еще сто пятьдесят лет, и все это время я буду с тобой. Потому что я тоже собираюсь жить еще сто пятьдесят лет.
