На противоположном крыле наделки стоят двое оранжевых техников, держа наготове найтовы для «Воробушка» и вглядываясь в океан из-под ладоней.
По всему судну лязгают гермодвери, отзываясь на сигнал отбоя тревоги.
Нули на табло в командном пункте гаснут.
Усталое «Уже» превращается в терпеливое «Когда-нибудь».
…Тихое покачивание и солнечный свет. Вечерний солнечный свет, тихое покачивание, и танец змеек-зайчиков на подволоке рубки.
Верхний люк приоткрыт. Сброшенная маска раскачивается на своем хоботе. Пищит спасательный радиобуй. Мелкая рябь плещет звонко снаружи по пузатому корпусу.
Моня-Везунчик лежит в кресле и дышит.
Просто лежит и дышит.
Под пайолами с журчанием перекатывается вода.
В восьмидесяти с лишним метрах под ним, заваливаясь на корму и на борт, медленно уходит в черноту опустевший, парализованный, но целый ракетоносец, унося с собой своих губителей – семерых мертвых и раненного, но живого еще Ивана.
Который в сжимающемся воздушном пузыре, в каком-то отсеке, с последней мокрой сигаретой в зубах, досылает патрон и поворачивает автомат стволом к виску, морщась от быстро нарастающего давления.
– …Капитан, сэр! Сигнал со «Стрекозы»!.. Не буй, а сигнал! Она на поверхности. Там дайвер-хакер.
– О'Хейли… Слава Богу… Первая хорошая весть за вечер. Смит, распорядитесь о подборе и буксировке… Мастер-медик, доложите состояние раненых.
– …Да, сэр. Морские спасатели: тяжелые – один скончался, из «Серебряных», остальные стабильны. Средней тяжести – вне опасений. Легкораненные отпущены из санчасти. Бортовой спасатель: ожоги третьей и четвертой степени, пятнадцать процентов тела. Состояние средней тяжести, стабилен, без сознания, вне опасности… Мастер-Инженер сильно контужен, разрывы барабанных перепонок, резаные раны затылка и шеи, вне опасности…
– Оператор из правого «Эрликона»?..
– Оператор… Да, Сэмюэль Джой, юнга. Скончался десять минут назад, не приходя в сознание.
Безумный Йенссен выкладывает на стол трубку, кисет, грин-дер, салфетку. Начинает туго набивать табак, посыпая крошками клавиатуру и брюки. Потом вынимает из кармана спички, встает и выходит из КП на ходовой мостик. Джереми Смит тихонько следует за ним, прихватив со стола забытую Йенссеном фуражку.
…Внизу, под крылом мостика, возле бакборта, пятеро священников разных конфессий переговариваются о чем-то друг с другом в ожидании похорон. Взблескивает православный наперсный крест; ребе в своем черном и в шляпе сдержанно жестикулирует, мулла кивает. Лама светится среди них ярким шафрановым пятном. Патер отошел к леерам и смотрит в воду, сжимая маленький томик Библии. Матрос из палубной команды тащит от форпика пластиковые венки, следом – еще один, с тележкой, на которой простыни, веревки и какие-то железяки вместо грузов к ногам.
Ветерок треплет, уносит к горизонту клочья дыма над Океаном. Солнце тускнеет и склоняется к горизонту, подсвечивая багряным облака, быстро собирающиеся в нехорошую гряду на вест-норд-весте. Погода портится.
Со стороны «Серебряного Заката» доносится тихий залп из стрелкового оружия, потом второй. Капитан Джоунс, человек слова, нашел-таки своих «ублюдков».
– …Эээ… Сэр?
Йенссен вздрагивает и роняет вниз, на далекую палубу, обжегшую пальцы спичку.
– Капитан, сэр… Позвольте личный вопрос, хоть и не ко времени?.. Когда Охота закончится… чем вы думаете заняться?
– Ну… Как обычно, Джем. Как обычно. Запрусь в каюте на всю бункеровку. Буду читать новые книги и потягивать свой джин под сухарики.
– Нет, сэр. Я имею в виду – вообще закончится. Вся.
Тут Йенссен отвернулся от заката и удивленно, со вниманием, стал рассматривать старпома, будто тот впервые появился на мостике «Баловня».
– Вы это серьезно, мистер Смит?.. Не надейтесь. Она никогда не закончится. Ни-ког-да. Неужели вы не понимаете? Никто. Никогда. Не сможет. Гарантировать. Что там, – Капитан ткнул трубочкой в окровавленный горизонт, – не осталось ни одной, как изящно выразился утром наш… покойный юнга, «гадины».
Даже когда они расчетно выработают все ресурсы. Мы не можем рисковать. Да… Просто деньки, подобные нынешнему, станут реже. Вербовочные листовки, которые «…Сироты предпочтительны…», будут меньше мозолить глаза. Но Охота – о, нет, сэр! Охота – это теперь навсегда… До последнего выстрела, который найдется на Земле. И «Баловень» всегда будет утюжить океан, пока не сожжет весь оставшийся на планете мазут или пока не просыплется на дно ржавой трухой между шпангоутами. А я… Я всегда буду здесь, на мостике или в своей каюте… Всегда…
Смит дрогнул. На мгновение примерещилось: истлевшие паруса, водоросли на реях, скелет у штурвала, смертная мгла над морем… Сгинуло.
– И вообще, Смит, какого черта?! Я что – институтка, которую надо отвлекать от печальных мыслей?.. Гм… Простите, Джем. И спасибо.
Офицеры замолчали и стояли так, рядом, молча, пока мутное солнце, провалившееся под облака, не коснулось пелены на горизонте.
Тогда Безумный Йенссен вздохнул, заглянул в трубочку и аккуратно выколотил ее о планширь в ладонь. Полез в карман за пепельницей, последним подарком покойницы-жены.
– Вот, «собачьи хвосты» пошли по небу. Погода портится… Долго нам с ней везло… Пойдемте вниз, мистер Смит, надо попрощаться с ребятами. А после похорон командуйте отход по готовности. Идем на базу, Джем. Ремонтироваться. И набирать новых… Сирот…
Александр Бачило. Без надежды
Рассказ
…Карты у нас не было. Откуда? Шли, как водится, по пачке «Беломора». Да и «Беломор» тот видели только мельком, на столах у начальства. Потому направление держали примерное – на солнце. А что там, впереди, Нарьян-Мар или Воркута, – так далеко и не загадывали. Самое верное – ничего там нет, и приют наш крайний – полынья или волчья утроба…
– Чего ж вы рванули без надежды?
– Как без надежды? Надежда всегда есть. Терпения не хватает. Летом слух пошел, амнистия будет. За победу над Германией. Дескать, фронтовикам дела пересмотрят, и кто безвинно сел, всем – гуляй. Крепко на эту амнистию надеялись. Вот-вот, думали. Не сегодня-завтра на волю. Тут на собственной заднице-то не усидишь, не то что на зоне. Даже выработка упала, сколь начальство ни лютовало. Только мастер отвернется, зэки сейчас работу бросают, в кружок соберутся и бу-бу-бу… Говорят, в Усинск комиссия приехала и сразу все дела затребовала по орденоносцам. Их в первую очередь оформлять будут. Может, даже ордена вернут… Кто говорит? Откуда узнал? Не важно. Придурки из столярного в Рудоуправлении мебель разгружали. А там, в парткоме, – радио. Будто бы сам Сталин про фронтовиков сказал – отпустить. Они, говорит, за меня кровь проливали… Как же так? По радио – про зэков? Сомнительно. Однако все может быть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
