Читаем без скачивания Заезд на выживание - Дик Фрэнсис

Но поскольку мне совсем не хотелось прибегать к методике Трента — запугивать присяжных, заставляя вынести вердикт «невиновен», я пока что не видел способов снять с Митчелла обвинение.

Интересно, какое отношение имеет Джулиан Трент к скачкам и убийству жокея? Являлся ли человек, навестивший Джозефа Хьюза и Джорджа Барнета, отцом Джулиана Трента или нет? Пришла пора выяснить это. Элеонор добралась до ресторана на Беркли-сквер раньше меня. Сидела на табурете у барной стойки, я видел ее со спины. Я весь день ждал этой встречи и не понимал, почему вдруг у меня похолодели руки. Почему вдруг, безо всяких на то причин, мне вдруг захотелось бежать отсюда? Чего я так испугался? Я только что столкнулся с Джулианом Трентом и не испытывал страха, так почему я должен бояться Элеонор?..

Она развернулась, увидела меня у двери, улыбнулась и махнула рукой. Я махнул в ответ. Почему, продолжал задаваться я вопросом, я вдруг испугался этой женщины? На этот вопрос ответа у меня не было.

За выпивкой мы с Элеонор обсуждали все, что угодно, только не самих себя и наши взаимоотношения. Я спросил ее о симпозиуме, она, к моему удивлению, вдруг заметила, что он оказался чрезвычайно полезен.

— Много чего узнала, — пояснила она. — Новые методики лечения, они очень бы пригодились нам в Лэмбурне, особенно при разрывах связок и сухожилий. А уж что касается искусственных им-плантов и заменителей, тут наука вообще творит чудеса. И лошади, обреченные в прошлом расстаться со скачками из-за проблем со связками, смогли бы теперь выступать.

— Лошадь из искусственных биологических заменителей, запчастей, — со смехом заметил я. — Да, такая лошадка потянет на добрые шесть миллионов долларов.

— Нет. Гораздо больше, — усмехнулась она в ответ. — Перешейка продали на конезавод за десятикратно большую сумму.

— Вот это да! — воскликнул я. — Кто бы мог подумать, что ему помогла появиться на свет пер— 229 вая попавшаяся девушка-ветеринар!

— Да, большая ответственность, — согласилась Элеонор. — Правда, тогда они не знали, какой потрясающей лошадью он станет.

— Жаль, что у меня нет копии той фотографии, — заметил я.

— Той, где Милли снята с новорожденным Перешейком? — спросила Элеонор.

— Да. Ее забрали из дома Барлоу в день его убийства.

— Ты действительно считаешь это важным? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но, должно быть, убийца счел этот снимок важным, иначе зачем было вырывать его из рамочки и забирать с собой?

— Почему ты думаешь, что именно убийца забрал снимок? — спросила Элеонор.

— Точно не скажу, — ответил я. — Но тот, кто забрал его, проявил осторожность, стер свои отпечатки с рамочки. Вообще никаких отпечатков на ней не нашли.

— Я хорошо помню эту фотографию, — сказала Элеонор. — Милли всем ее показывала. Держала на каминной полке у себя в комнате, всегда натирала рамочку до блеска.

— Опиши снимок, — попросил я.

— Ну, снимок как снимок. Милли присела на корточках на соломе, голова жеребенка у нее на коленях. А кобыла стоит сзади, но толком ее не разглядеть. Виден только зад.

— Ну а кто-нибудь еще на том снимке был? — спросил я.

— Еще парень, конюх. Стоял за спиной у Милли. Наверное, он обмывал кобылу после родов.

Я по-прежнему не понимал, почему этот снимок был так важен для убийцы.

— А кто снимал, случайно не знаешь?

— Понятия не имею, — ответила она.

— Но ведь Перешеек появился на конюшнях у Рэдклиффа? — спросил я.

— Да у них там то и дело рождаются жеребята, — сказала Элеонор. — Устроили из этого настоящий бизнес. Но к ним мы выезжаем реже, чем к остальным конезаводчикам.

— Почему? — спросил я.

— Они разбогатели, и теперь у них свой, штатный ветеринар. В больницу практически не обращаются, ну разве только в том случае, если нужна операция.

Тут принесли главные блюда, и какое-то время мы ели молча.

— Ну, что говорит врач? — спросила Элеонор, подцепив на вилку кусочек морского окуня.

— Придется носить этот чертов корсет еще шесть недель как минимум, — ответил я. — Страшно неудобно.

К счастью, в ресторане нас разместили в отдельной кабинке, а потому я мог время от времени прислоняться к стене, что облегчало боль.

— Ну, по крайней мере, хоть гипс с ноги сняли, — заметила она.

— Да, слава богу, — кивнул я. С того момента, когда с помощью хирургической пилы мне удалили последние дюймы гипса и освободили ногу, я несколько раз пытался согнуть ее в колене. Пока что удавалось только на двадцать-тридцать градусов, но все равно для меня это было большим достижением.

Большие тарелки унесли, подали кофе, ликер «Бейлис» со льдом для Элеонор, стаканчик портвейна для меня.

— Я спросил хирурга, когда можно будет снова заняться скачками, — сказал я, следя за ее реакцией.

— И?..

— Сказал, что кости заживут быстро, месяца через три будут как новенькие, а вот насчет мозга он не уверен. А что насчет мозга? — осведомилась Элеонор.

— Ну, он сказал, что новые травмы головы нежелательны.

— Я тоже так думаю, — заметила она. И улыбнулась во весь рот, демонстрируя великолепные белые зубы. А в красивых темно-голубых ее глазах снова вспыхнули искорки, те самые искорки, которые я заметил еще во время первой нашей встречи в клинике.

Сидя напротив, я улыбнулся в ответ. А потом вдруг смущенно отвернулся.

— Расскажи мне о ней, — попросила Элеонор.

— О ком? — спросил я. Но уже и без нее знал ответ.

— Об Анжеле.

— Ну, рассказывать особенно нечего, — уклончиво ответил я, смущенный ее прямотой. — Что именно тебе хотелось бы знать?

Какое-то время она сидела молча, глядя в потолок, с таким видом, точно принимала некое важное решение. Жюри присяжных удалилось на совещание.

И вот наконец она снова взглянула на меня и тихо сказала:

— Хочу знать, кто мне противостоит.

Я уставился в стол, прикрыл ладонью рот и нос. Два раза глубоко вдохнул и выдохнул, ощущая горячее дыхание на коже. Элеонор сидела молча, слегка подавшись вперед, на лице застыло напряженное ожидание.

— Мы познакомились, когда я учился на адвокатских курсах, там, где готовят барристеров, — начал я.

— Анжела была студенткой-второкурсницей, стипендиатом Королевской школы, и изучала клиническую психологию. Познакомились на вечеринке и сразу понравились друг другу.

А потом, через шесть месяцев поженились, несмотря на то, что ее родители были против. Хотели, чтоб она сначала получила диплом, но нам не терпелось. Там разразился настоящий скандал, они так до конца нас и не простили. Глупо, конечно, но тогда мы очень близко приняли это к сердцу. А теперь ее мать винит меня в смерти Анжелы.

Элеонор потянулась через стол, взяла меня за руку.

— Пять лет мы были счастливы просто несказанно. Ей хотелось завести ребенка сразу же после свадьбы, но я уговорил ее повременить, получить сперва диплом и все такое. К тому же выяснилось, что завести ребеночка не так уж и просто. Мы пытались, но безуспешно, сканирование показало, что у нее непроходимость труб. Ну и тогда пришлось попробовать in vitro, ну, знаешь, младенец, зачатый в пробирке, и все такое прочее. И тут же все получилось. Просто чудо какое-то! И еще мы страшно обрадовались, что будет мальчик.

Я замолчал. Глаза застилали слезы. Я плакал об Анжеле и нашем нерожденном сынишке.

— Она была на восьмом месяце беременности и… умерла. — Пришлось снова выдержать паузу, сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

Элеонор продолжала держать меня за руку и молчала.

— Легочная эмболия, — выдавил я. — Нашел ее лежащей на полу. Врачи сказали, что это была внезапная смерть. — Я громко вздохнул. — С тех пор прошло уже больше семи лет. А мне кажется, это было только вчера. — Я убрал руку, которую держала Элеонор, взял салфетку, поднес к лицу. Только этого не хватало, разрыдаться на людях.

Мы долго сидели в молчании, затем подошел официант и спросил, не желаем ли мы еще кофе.

— Спасибо, — ответил я и кивнул.

Он разлил горячую черную жидкость по чашкам и снова оставил нас вдвоем.

— Да, — со вздохом протянула Элеонор. — Теперь вижу. Шансов у меня никаких.

И мы усмехнулись, коротко и смущенно.

— Дай мне еще немного времени, — сказал я. Но ведь уже семь лет прошло. Сколько еще надо?..

— Сколько времени? — спросила она.

— Не знаю. — Я удрученно покачал головой.

— Но мне надо знать, — со всей серьезностью заметила она. И смотрела теперь прямо мне в глаза. — Вы нравитесь мне, мистер барристер. Очень нравитесь, правда. И если я готова инвестировать в вас свое время и эмоции, мне нужна хоть какая-то реакция. Мне уже тридцать три, как говорится, часы тикают, время неумолимо. И мне хочется…» — Тут она умолкла.