Марье становилось не по себе, когда она вспоминала, что на ее постели лежало хладное тело царя Иоанна Васильевича Грозного. Скажем, Машке Милюковой от таких мыслей было ни холодно ни жарко. Она спокойно засыпала на кошме у царицыной постели, а вот Марье было тяжко. Ночью мучили дурные сны, и казалось, что чья-то тень бродит по опочивальне.
Марья вынула раму, в которую были вставлены кусочки слюды, расписанные яркими травами. Роспись была учинена не столько для красоты, сколько для того, чтобы царица могла наблюдать из окошка за всем происходящим на дворе, а саму царицу со двора никто не мог видеть. В спертый воздух опочивальни ворвалась струя свежего ветра. Двор, по которому днем безостановочно сновала челядь, был непривычно безлюден. Марья глядела на Большие государевы хоромы напротив светлого чердака. Государевы хоромы состояли из отдельных построек, соединенных теплыми сенями, крылечками и верхними переходами. Передняя изба, столовая палата, крестовая палата, государева комната, опочивальня стояли на подклетях, в которых жила челядь и хранились государевы вещи. Над палатами возвышались терема, светелки и вышки, увенчанные шатрами, бочонками, прорезными гребнями и маковицами. Шатры, крытые гонтом, как деревянной чешуей, были выкрашены зеленой краской. На шпилях вращались прапорцы, напоминавшие флюгера на варшавских черепичных крышах.
Шатер над крыльцом, ведшим в Передние сени, имел маковицу, покрытую сусальным золотом. Глядя на золоченую маковицу, сияющую в первых лучах солнца, Марья прошептала детскую считалку:
На златом крыльце сидели,
Царь, царевич, король, королевич…
Во время осадного сидения она доводила кроткого Мишу до слез, придумывая, что выйдет замуж за королевича. Вскоре ей предстоит венчаться с царем. Жених любит ее и старается во всем угодить своей невесте. Вот прислал часы со слоном из Грановитой палаты. Вчера прислал живую диковину – попугая. Марья подошла к золоченной клетке, висевшей на векше напротив боевых часов. Зеленый попугай чистил крючковатым клювом свои перья, топорща крылья и переступая ногами по жердочке. Заморских птиц привозили в подарок царям и патриархам. Недавно аглицкий посол князь Иван Ульянов поклонился государю двумя птицами – попугаями индийскими. Своего старого попугая Миша послал невесте.
Сказывали, что этой птице много-много лет. Будто бы она потешала великую княгиню Софью Фоминичну, племянницу последнего цареградского царя. Попугаи обладали чудесной особенностью говорить по-человечески. Но изумрудный красавец то ли от лени, то ли от глупости выучил всего лишь одно слово, правда, самое важное.
– Ну-ка, покажи свое умение, – с улыбкой попросила Марья.
Попугай приосанился, расправил крылья, поднял крючковатый клюв и пронзительно крикнул:
– Ж-р-р-рать!!! Ж-р-р-рать!!! Ж-р-р-рать!
Его требовательный картавый крик прокатился по светлому чердаку и разбудил путную ключницу, спавшую в передней палате. Она просунула голову в опочивальню, увидела царицу у золоченной клетки и бросилась в сени тормошить постельниц, храпевших по углам.
– Вставайте, поганки! Государыня Анастасия Ивановна изволила проснуться!
Началась обычная утренняя суматоха. Постельницы, комнатные бабы, дуры-шутихи, уродивые, девочки-сиротинки и калмычки – все метались как угорелые. Общими усилиями принесли воду, налили ее в серебряный рукомойник, сделанный когда-то для царя Ивана Васильевича. На рукомойнике чеканены дивные образины, стоянец рукомойника тоже испещрен фигурами. Лохань при рукомойнике серебряная с чеканными изображениями рыб и раков.
Насилу добудились Машку Милюкову. Старухи из дворцового чина завидовали высокой чести спать на полу подле государыни. Они злобно перешептывались, что Машка – ленивая дылда и отлынивает от службы. Полусонная Милюкова стояла с лоханью, не замечая, что проливает воду на пол из дубовых кирпичей. Марья зачерпнула ладонью воду, настоянную на бобах для придания гладкости коже, и в шутку брызнула несколько капель в сонное лицо боярышни. Машка взвизгнула от неожиданности. На ее визг сразу бросились несколько старух.
– Что такое? Не с государыней ли беда?
– Виновата я перед государыней, пролила воду, – оправдывалась Милюкова.
Старухи, прошипев, что за такую неловкость боярышне впору руки выдернуть, удалились. Они бы, наверное, умерли от ужаса, если бы увидели, как Милюкова, покорно склонившись перед государыней, незаметно пнула ее ногой, а государыня в отместку вылила ей за шиворот остатки бобовой воды и беззвучно хохотала над ее безмолвными ужимками.
Ларешница, отвечавшая за сохранность комнатных ларцов, принесла уборный ларец. Под расписанной золотом крышкой в бархатных влагалищах лежали два полированных зеркальца. Проворные женские руки вынимали из ларца склянки с ароматами и притираниями, отворачивали серебряные шурупы, проверяли вязкость клея для приклеивания ресниц, пробовали цвет балсамы. Марья обреченно следила за этим колдовским обрядом, чувствуя себя беззащитной жертвой. Открыв и расставив все склянки, комнатные девки занялись государыней. На ее лицо нанесли толстый слой испанских меркуриальных белил, чтобы кожа стала белее снега. Охрой старательно нарисовали румянец на белых щеках. Марью выводило из себя сосредоточенное сопение девок, и она уклонялась от кисточек из беличьих хвостов, с которых капала охра.
– Государыня, позволь хоть ягодицы накрасить, – взмолилась ларешница.
Марья нехотя покорилась. Пожилая девочка-сиротинка, сосредоточенно сопя, накрасила ей ямочки на щеках. Ларешница восхищенно всплеснула руками.
– Ягодички как ягодки лесные! Красные, словно земляничка!
Государыне поднесли зеркальце, отразившее незнакомое лицо, живо напомнившее размалеванный лик московской свахи, с появлением которой в коломенском доме внезапно изменилась судьба Марьи. В Коломне так не красились, однако с москвичками не поспоришь, они точно знают, как должна выглядеть писаная красавица. Для красоты писали изогнутые соболиные брови, подводили брови сурьмой.
Старухи зорко наблюдали за тем, как убирают государыню. Изможденная псаломщица причитала:
– Ой, день-то сегодня какой! И не сказать, и не подумать! Постный! И не простой пяток, а память святого мученика Василиска, принявшего кончину в Греческой земле. Во сне ему явился Господь, предсказавший ему мученическую кончину. Святой Василиск томился в темнице. Он попросил темничных стражей отпустить его в родное селение проститься с родными. Придя домой, святой Василиск сообщил родным, что видится с ними в последний раз, и убеждал их твердо стоять за веру.
– Так прямо и отпустили из темницы? – усомнилась Милюкова.
