Речь шла о контракте на продажу прав и всей технологической и производственной базы по изделию № 37 — алкогольного напитка под условным названием «фронтовые 100 граммов», последнего детища Кичхоковой фирмы. Этот напиток придумал — химически придумал — тот безработный ученый, который — помните, господа? — прорвался на улице к лимузину босса и предлагал за небольшое пожизненное вознаграждение вытатуировать на своем громадном лбу торговый знак фирмы Уда, он обещал его носить до конца дней в качестве живой рекламы. Истерик оказался гением. Через три месяца он выдал формулу и технологическую оснастку нового алкогольного продукта, который предназначался для личного состава войсковых соединений, дислоцированных в горячих точках Российской Федерации и республик СНГ. Продукт обещал практически неограниченные перспективы для сбыта.
Новый спиртосодержащий напиток в 100-граммовой расфасовке имел оригинальную тару: пластиковая бутылочка в форме древнегреческой богини победы Ники с небольшими крылышками за спиной. Крепость напитка была согласована с экспертами Института питания РАН и Главным политуправлением Министерства обороны. Испытав изделие № 37 на маневрах в условиях, максимально приближенных к боевым, они предложили присвоить напитку название «УРА!». Кроме понятной сверхзадачи — поднимать боевой дух и т. п., — изделие содержало и ряд других, совершенно необходимых для армейского продукта достоинств. Так, эксперты особенно отметили свойства продукта начисто убивать в потребителях какую-либо способность к соображению, а также независимо от хода боевых, действий возбуждать в них чувство безотчетного ликования и жажду умереть с улыбкой на устах. Фермент именно с таким действием выделил в своей лаборатории ученый-истерик при разработке исходного порошкового концентрата.
Изделие № 37 решало и сугубо практическую задачу (цитирую по тексту сертификационного удостоверения) «обеспечения мобильной раздачи и индивидуального потребления военнослужащими своей дозы во время атаки, маневрирования и под непрерывным огнем противника». Помимо всего «УРА!» благодаря защитной маркировке тары исключало разбавление напитка водой, обвесы и прочие махинации, что должно было нанести удар по верхушке коррумпированного армейского интендантства, но встретить одобрение в передовой офицерской среде, поверившей в военную реформу.
По прикидкам экономистов фирмы Кичхокова, реализация проекта сулила боссу миллиард рублей в год чистой прибыли.
Да, были у Уда основания встретить своего имиджмейкера в зимнем саду, как говорится, с распростертыми объятиями.
— Ну ты чего такой невеселый, брат? — он привлек его немного к себе. — А? Какие проблемы?
Имиджмейкер обратил на босса свои выпуклые прозрачно-козьи глаза.
— Я вчера посидел-подумал, шеф. Складывается невеселая картина. До выборов не так далеко, а мы не готовы к предвыборной борьбе. Ясно одно: выходить в России на политический рынок с лозунгами либерализма, абстрактной свободы — политическое недомыслие. Я говорю о набросках вашего спичрайтера, которые вы мне дали посмотреть.
— Чего, он не то написал? Я так и думал.
Голосковкер прокашлялся.
— Дело в том, что лично я не против многих его позиций. Лично. Но я на работе. Вы наняли меня. Я должен сделать так, чтобы мой патрон был избираем. Так вот, в России слово «свобода» связано в народном сознании с лишением свободы, то есть воспринимается негативно. В этой стране о свободе говорят только диссиденты, зэки и неврастеники. Либерал, демократ — самое ненавистное племя в глазах российского электората. Болтуны. Западники. Кликуши. Забудьте слово «либерал». Забудьте это слово.
— Считай, что я его не запоминал.
— Ваш новый имидж не означает, что вы во всем этакий рубаха-парень. В нужный момент ваше лицо должно быть непроницаемым, как у насекомого. У насекомых, как известно, оболочка из хитина, и никаких эмоций они выражать не могут по причине свойств непластичного материала. И глаза надо уметь в нужный момент гасить.
— Глаза? Гасить?
— Ну, вы можете несколько минут ничего, ну вообще ничего не думать? Ни одной мысли в голове.
— Не знаю… наверно…
— Хорошо, этим займемся на аутотренинге. Что касается политических ориентаций, — произнес после паузы Голосковкер, сильно втянув в себя воздух, — у вас должен быть имидж человека, который далек от всех «измов». Ничего не говорите ни о капитализме, ни о социализме. Говорите только про третий путь.
— А что это такое?
— Этого не знает никто, шеф. И именно это — впечатляет.
— Забавно.
— Запомните; вы одинаково далеки от правых и левых, от люмпенов и аристократов, от… кстати, это ваш спичрайтер придумал сюжет с вашим несостоявшимся шутовским баронством? В «Комсомольце», кажется, была заметка…
— Что ты все о спичрайтере?! Его, считай, уже нет.
— Я в принципе говорю, шеф. Все это раздражает людей, уводит в сторону. Все это только в минус.
Уд недовольно отмалчивался.
— Ну хотя бы эта ваша разрекламированная затея построить в Реутове храм в честь святого Вонифатия, — продолжал Голосковкер. — Известно, этому Вонифатию ставят свечки от запоев и вообще этот святой исцеляет от пристрастия к вину. Так?
— Дальше. Дальше, — буркнул Уд.
— И ни для кого не секрет, шеф, что в этой стране вы ведете широкий алкогольный бизнес. Разве не ясно, что ставить храм такому святому со стороны алкогольного магната — это фарисейство? Вы не должны себе позволять цинизма, шеф. Одно из двух: или Вонифатий, или алкогольный конвейер.
Уд долго молчал.
— Ты угадал мои планы, — наконец сказал босс. — Я давно решил завязать с алкоголем, скоро я продам все права на ликер и «УРА!». Ты действительно ясновидящий, Голосковкер! Я тебе верю. Ты, кстати, не обижаешься, что я тебя все время на «ты»? Не могу ни с кем иначе, дурацкая манера.
— Ладно, сгодится в плане нового имиджа, — с улыбкой сказал Голосковкер. — Вы же у нас теперь простой, доступный, безыскусный… — он бросил взгляд на Уда. — Но, шеф, есть еще один очень щепетильный вопрос. Он может вам не понравиться, но…
— Говори, не тяни, я этого не люблю.
— Я насчет семейного статуса. — Голосковкер поднял на босса глаза. — Для успеха президентской кампании следует жениться… Семейные ценности, дети, добропорядочность, первая леди…
Череп Уда слегка покрылся испариной, по неровностям поползли пурпурные пятна: занервничал.
— Где ж я тебе возьму детей и первую леди, Голосковкер? С этим, имиджмейкер, у меня сложности.
— Но тогда… хотя бы… умерить свои сексуальные аппетиты. Нет, не надо возражать, я все знаю, вся Москва знает. — Он вздохнул, но твердо закончил: — Шеф, надо, надо умерить.
— Хорошо вам, импотентам, — угрюмо сказал Уд.
— Что-о?
— Да не обижайся ты, — скучно сказал босс. — Это я просто так. Это у меня афоризм.
Голосковкер стойко переносил тяготы службы у незаурядного человека. Негативные моменты он включил как бы в перечень необходимых и предусмотренных контрактом превратностей профессии. И когда проявлял твердость даже во вред себе, то гордился собою. После трудного неприятного разговора со своим обаятельным самодуром вспомнилась ему вдруг давнишняя сценка из его детства. Он был в пионерлагере в младшем отряде, и к нему в пионерлагерь приехала мама, а в тот день был объявлен карантин, и никого из родителей к детям не пускали. Яшина мама нашла в заборе какую-то щель, увидела Яшу на линейке и бросалась в его сторону камушками. Мальчик Яша повертелся и после линейки направил свои широко расставленные наружу стопы к оторванной заборной слеге.
За широкой щелью он обнаружил заговорщиц-кисияющее лицо мамы.
— У нас карантин, мама. Запрещаются посещения и контакты. И передачи.
— Но дай я хоть тебя поцелую, сынок!
— И это нельзя.
— Но хоть разочек.
— Пойду спрошу у вожатой.
— Да, да, спроси у вожатой, не у врача.
Минут через пятнадцать Яша был возле заборной щели, повернул молча лицо вбок и дал маме поцеловать себя в щеку, но не в губы. Значит, вожатая разрешила.
2
Утром следующего дня Уд, войдя в здание московского офиса, допустил маленький нервический срыв. Его взбесило, что, закрываясь, боковые автоматические створки двери кабины лифта двигались навстречу друг другу не плавно, а тягучими рывками, мелкими и медленными. Раньше это его никогда не раздражало, он просто этого не замечал. Босс посмотрел на Лапикова и прошипел:
— Фу, черт! Смотри: задергиваются, как шторки в крематории! Заменить!!
Лапиков побледнел. Уд посмотрел на него и вдруг расхохотался:
— Что, смерти боишься, Лапиков?
Увидев у себя на этаже Манкина, Уд вспомнил, что тот уволен. Но он вспомнил также и то, что Юджин уволен пока только в его голове. Он позвал Лапикова.
