до нее издали, приглушенный расстоянием, сливающийся с журчанием фонтана и мелодичным пением птиц в ветвях у нее над головой. Агнесса попробовала было прясть, но то и дело отвлекалась, тревожимая и волнуемая множеством смутных, неясных мыслей и чувств, в которых она почти не отдавала себе отчета. Почему отец Франческо столь серьезно предостерегал ее от любви земной? Разве не знал он о том призвании, что было ей суждено? Но в конце концов, ему, в непревзойденной мудрости его, лучше знать; если он говорил об опасности, значит все так и было. Но с другой стороны, этот рыцарь беседовал с нею так скромно, так смиренно, совсем не похоже на поклонников Джульетты! – ведь Джульетта, улучив минутку, успевала иногда рассказать Агнессе о некоторых своих победах. Возможно ли, чтобы рыцарь столь смелый и столь благородный, воспитанный в таком благочестии, сделался безбожником? Да, дядя Антонио был прав: он отвернулся от Христа из-за какой-нибудь ужасной причиненной ему обиды или оскорбления! В детстве, путешествуя с бабушкой и пересекая один из самых высоких горных перевалов Апеннин, она случайно заметила раненого орла, пронзенного стрелой и сидящего в полном одиночестве на скале, с взъерошенными перьями, с большими яркими ясными глазами, постепенно уже заволакивающимися предсмертной пеленой, – и, как всегда, исполненная сострадания, принялась ухаживать за ним и целый день несла его на руках; и сейчас ей вспомнился скорбный взор его царственных глаз. «Да, – сказала она себе, – он такой же, как мой бедный орел. Лучники ранили его, и потому он рад найти пристанище даже у бедной девицы вроде меня, однако нетрудно было понять, что орел мой был королем птиц: вот так же и рыцарь был королем в мире людей. Но Господь не может не любить его, ведь он так прекрасен и благороден! Надеюсь, дорогой дядюшка разыщет его сегодня вечером, он сумеет дать ему христианское наставление, а я могу лишь за него молиться».
Таким путаным, обрывочным размышлениям предавалась Агнесса, суча сияющий белоснежный лен и мечтательно окидывая взглядом окутанный мягкой дымкой берег вдали. Наконец, убаюканная шепотом листьев и пением птиц, утомленная волнением, пережитым утром, она откинула голову на край мраморного фонтана, медленно разжав пальцы, выронила веретено и смежила веки, отдавшись сну под неумолчный лепет фонтана, не оставлявший ее и в царстве сновидений. Ей привиделось, будто она странствует где-то далеко-далеко по пурпурным апеннинским перевалам, на которых довелось ей побывать еще девочкой, много лет тому назад; вместе с бабушкой пробирается она по зарослям старых олив, узловатых и причудливых, переплетающихся ветвями и шелестящих бледной серебристой листвой в полуденной мгле. Иногда представлялось ей, будто несет она за пазухой раненого орла, и она часто садилась наземь погладить его и пыталась накормить с ладони, и орел взглядывал на нее своими горделивыми и терпеливыми глазами. а потом ей снилось, будто бабушка грубо трясет ее за плечо, приказывая выбросить эту глупую птицу. но вот сновидение опять изменилось, и ей предстал рыцарь: он лежал в уединенной долине, окровавленный, умирающий, одеяния его были порваны, меч сломан, а бледное лицо запятнано кровью, и она преклонила колени рядом с ним, тщетно пытаясь остановить кровотечение из смертельной раны у него в боку, а он тем временем укоризненно повторял: «Агнесса, милая Агнесса, почему ты не хочешь спасти меня?» – а потом ей почудилось, будто он поцеловал ей руку холодеющими губами, и она вздрогнула, и пробудилась, и поняла, что рука ее и вправду лежит в руке кавалера и что это его глаза предстали ее взору тотчас по пробуждении, и тот же голос, которому внимала она во сне, произнес наяву: «Агнесса, милая Агнесса!»
Какое-то мгновение она не шевелилась, пораженная и ошеломленная, и лишь безучастно взирала на кавалера, который, преклонив колени у ее ног и покрывая поцелуями ее руку, называл ее своей святой, своей звездой, своей жизнью и прочими именами, которые щедро дарует любви поэзия. Но внезапно лицо ее залилось густым румянцем, она проворно отняла у него руку и, вскочив, хотела было убежать, встревоженно повторяя:
– О, синьор, не надо, прошу вас! Внимая вам, я совершаю смертный грех. Пожалуйста, прошу вас, покиньте бедную девицу!
– Агнесса, что это значит? – принялся вопрошать кавалер. – Всего лишь два дня тому назад, на этом самом месте, ты обещала любить меня, и твой обет исцелил меня от отчаяния и вернул мне радость жизни. Более того, с тех пор я снова могу молиться, весь мир для меня словно преобразился, а теперь ты хочешь вновь лишить меня того, чем столь щедро одарила? И так хочешь поступить ты, единственное, что есть у меня на свете?
– Синьор, тогда я еще не знала, что совершаю грех. Пресвятой Деве ведомо, я сказала только то, что полагала праведным и добродетельным, но теперь я узнала, что в ту пору согрешила словом.
– Неужели ты можешь считать любовь грехом, Агнесса? Тогда и само небо исполнено греха, ибо там только и делают, что любят.
– О синьор, я не должна с вами спорить, мне запретили слушать вас, я ни минуты не могу пробыть с вами! Пожалуйста, уйдите! Я никогда не забуду вас, сударь, и никогда не перестану за вас молиться и любить вас любовью небесной, но говорить с вами мне запрещено. Боюсь, я согрешила, выслушав вас и сказав вам даже то немногое, что сказала.
– Кто запрещает тебе говорить со мною, Агнесса? По какому праву запрещает он твоему доброму, сострадательному сердцу любить того, кто столь глубоко нуждается в любви и с такой благодарностью ее принимает?
– Это мой отец исповедник, которого я обязана слушаться, ведь он мой духовный наставник, – отвечала Агнесса. – Он строго-настрого запретил мне слушать хоть слово из ваших уст, а я выслушала долгие речи. Да и как я могла противиться искушению?
– Опять эти священники! – процедил кавалер, нетерпеливо нахмурившись и потемнев лицом. – Волки в овечьей шкуре!
– Ах! Почему вы так… – со скорбным видом начала было Агнесса.
– Почему я «что»? – перебил ее он, внезапно оборачиваясь к ней и устремляя на нее взгляд, исполненный гневной, презрительной решительности.
– Почему вы не хотите примириться со святой церковью? Почему вы готовы пожертвовать своим вечным спасением?
– А существует ли святая церковь? Да и где она? Хотел бы я увидеть ее! Я слеп и узреть ее не в силах. Малютка Агнесса, ты обещала вести меня и руководить мною, но в темноте ты выпускаешь мою руку. Кто же поведет меня, если не ты?
– Синьор, мне нисколько не пристало вести вас за собою. Я бедная, неученая девица, но я говорила о вас
