Они закрыли тему – некоторые слова лучше не произносить вслух.
* * *
Выбирая жилье, Моррису приходилось удовлетворять противоречивые требования своей многоликой жизни. Дом нужно было содержать в соответствии со статусом состоятельного бизнесмена, каким считали его Холл и Кремль. В то же время необходимость частых разъездов и невозможность по соображениям секретности нанять прислугу делали содержание дома непрактичным.
Моррис решил проблему, купив квартиру в симпатичном доме, заселенном в основном богатыми и дружелюбными чернокожими семьями. В Москве за это Морриса ценили: настолько принципиальный товарищ, что готов даже жить среди «черножопых», как называли их русские.
Уоннол посетил квартиру, которую Ева с помощью картин, антиквариата, восточных ковров и прекрасного хрусталя превратила в уютный уголок. Во время обеда она мило флиртовала с ним, а Моррис развлекал рассказами о Советском Союзе. Был случай, когда они с директором ленинградской судостроительной верфи настолько набрались, что бросились друг на друга с кулаками. Потом он припомнил, как впервые увидел Москву в 1929 году, вспомнил тенистые аллеи на бульварах, прекрасную архитектуру, которая отражала живость воображения русских. Но вскоре Сталин приказал спилить деревья и обезобразил лицо города пугающе огромными зданиями-коробками, с угрозой взирающими на людей. В 1947-м друзья сказали ему, что впоследствии Сталин убедил себя, что вырубка деревьев (по его собственному приказу) была частью плана, который позволил бы немецким самолетам садиться на улицах, и многие «заговорщики» были казнены.
Ева вздохнула:
– Этот Сталин, он был такой варвар…
За эти годы некоторые вещи изменились к лучшему, некоторые – нет. Пономарев все так же ждал от Морриса аспирина, алка-зельцер и контак; все так же всем нужны были сигареты «Кэмел», «Честерфилд» и косметика.
– Они хотят всего американского, – вставила Ева. – Нет, правда, в глубине души они нас любят.
До окончания обеда проблемы «Соло» не обсуждались. Моррис извинился и покинул их, возможно, чтобы позвонить в Нью-Йорк Джеку. Тут Ева заметила, что они слышали о возможном отъезде Уолта Бойла. Конечно, она понимает, ничто не вечно; Уолту нужно продолжать карьеру, а если кто и достоин продвижения, так это он. Несомненно, у него найдутся операции поважнее «Соло». А Уолт долго просидел в Чикаго. Послушайте, а сколько он играл в их маленькой команде? Тринадцать лет? Немалый срок. Конечно, никто так не понимает Морриса, как Уолт, и Моррис ему доверяет, и никто так, как Уолт, не понимает операцию, кроме, может, Эла (Берлинсона) и Джона (Лэнтри), но они слышали, что и Эл собирается на пенсию…
Уоннолу, как человеку молодому, понять это сложно, но старики привязчивы и склонны ожидать, пусть даже беспочвенно, что все будет продолжаться и впредь. Иногда старики начинают воспринимать молодого коллегу как сына, особенно если много лет привыкли на него полагаться. Конечно, Ева все понимает, пусть поймет и Уоннол. Возможно, ей пора остановиться. Она по меньшей мере два десятка раз ездила в Москву, и каждый раз боялась, а когда тайком проносила документы, просто дрожала от ужаса. Когда же Моррис бывал там без нее, она переживала еще сильнее. Не считая его, больше всего она доверяет Уолту. Если он уходит, она не сможет продолжать участвовать в операции. Если же она уйдет, то неизвестно, станет ли это делать Моррис. Уоннолу надо будет обсудить это с Моррисом. Конечно, если Моррис выходит из игры, то выходит и Джек.
Уоннол прекрасно понимал, что Ева говорит за Морриса. Она играла главную роль в пьесе, им написанной, поставленной и инсценированной. Но Уоннол был человеком прямолинейным и честно спросил Морриса: что он скажет, если Бюро переведет Бойла в штаб-квартиру? Моррис ответил, что Бойл стал его лучшим другом, и без него он не представляет продолжения операции «Соло».
* * *
Между тем, конгресс принял законопроект, вступающий в силу с 1975 года, по которому агентов ФБР обязали уходить на пенсию в пятьдесят пять. А так как Берлинсону было почти семьдесят, то после тридцати пяти лет службы ему пришлось уйти. Они с фрейманом считались отцами «Соло», и для остальных членов команды его уход был сродни кончине патриарха семейства. Штаб-квартира продолжала принимать политические решения и руководить отделениями. Но с точки зрения повседневных оперативных решений и пестования Морриса, Евы, Джека и Розы «отцами» становились Лэнтри и Бойл.
По наиболее гнусной обязанности их профессии «отцам» вскоре пришлось установить за Моррисом и Джеком наблюдение, прослушивать их телефоны и любыми способами искать признаки того, что они являются двойными агентами Советского Союза. Ни малейших оснований для таких подозрений не было. Напротив, оба больше двадцати лет преданно, храбро и блестяще служили Соединенным Штатам. Добываемые ими сведения снова и снова оказывались точными и ценились на вес золота.
Решение ФБР следить за этими важнейшими фигурами и заново произвести переоценку важнейшей операции первоначально явилось результатом давления, оказываемого шефом ЦРУ Джеймсом Джезусом Иглтоном. Человек глубочайшего интеллекта, Иглтон держал в руках важнейшие нити американской разведки и имел приверженцев в других государственных ведомствах, включая ФБР. Возможно – и вполне естественно, – он скептически относился к отступниками и подданным Советов, перевербованным ЦРУ, видя в них вероятных двойных агентов, засланных, чтобы снабжать ложной информацией или срывать задуманные операции.
Было одно существенное исключение. Иглтон безмерно доверял майору КГБ Анатолию Голицыну, который в 1961 году сбежал из советского посольства в Хельсинки, где занимался сбором информации. Его донесения привели к аресту опасных советских шпионов в Западной Европе. Он был ценным перебежчиком, пока давал реальные факты.
Но пришло время, когда запасы Голицына истощились. Он заменил факты вымышленными теориями и предположениями. В соответствии с его теориями конфликты между Советским Союзом и Китаем не настоящие; это мистификации, дезинформационная афера. Доверчивый Иглтон свято верил в эту теорию до конца своей карьеры. Голицын также утверждал, что следующий советский перебежчик, который прибудет в США, – это контролируемый КГБ агент, у которого есть задание пробраться в ЦРУ и содействовать другим шпионам.
Следующим достойным внимания перебежчиком оказался Юрий Носенко, прибывший в 1964 году. После того как Иглтон и его помощники якобы обнаружили серьезные противоречия и фальсификации в показаниях Носенко о себе, ЦРУ упрятало его за решетку и пыталось вырвать признание физическим давлением. Но он так и не признался. ФБР, обладавшее несколько иной информацией, всегда считало Носенко добросовестным агентом. В конечном счете с этим пришлось согласиться и ЦРУ, и всем прочим западным разведкам, которые его допрашивали. Но Иглтон все равно остался при своем мнении.
ФБР завербовало офицера КГБ под псевдонимом «Федора», служившего советским дипломатом в ООН. По запросу ФБР Федора подтвердил кое-что из показаний Носенко ЦРУ и сказал, что тот был подлинным эмигрантом. В глазах Иглтона он тем самым признался в своей роли двойника и участии в коварном плане по внедрению других двойных агентов в ЦРУ. Вслед за этим Иглтон развернул упорную кампанию, пытаясь убедить ФБР, что Федору подставили Советы.
Федора информировал ФБР, что КГБ сотрудничает с американской коммунистической партией и снабжает ее деньгами. Несколько раз он уведомлял ФБР, что готовится очередная встреча, и убеждал проследить за ним и выявить контакты. Склонные к точке зрения Иглтона фэбээровцы впоследствии доказывали, будто сам факт передачи информации, имеющей отношение к «Соло», указывал, что операция «засвечена».
Основываясь на утверждениях Пономарева, высказанных наедине с Моррисом, в сентябре 1973 года ФБР сообщило ЦРУ (не раскрывая при этом источников информации), что Советский Союз собирается официально признать Израиль на дипломатическом уровне. Чуть погодя, 6 октября, Египет напал на Израиль. Иглтон обвинил ФБР в распространении дезинформации, приведшей к ослаблению бдительности Израиля в условиях военной угрозы.
В конце концов даже те в ФБР, кто отвергал тезис Иглтона – а таких было большинство, – признали, что «Соло» длится уже слишком долго и повторная оценка не помешает.
* * *
Хотя Бойла и Лэнтри тоже учили быть скептиками, закваску профессионального скептицизма они основывали на здравом смысле, логике и уважении к доказуемым фактам, и оба головой поручились бы за честность и преданность Морриса и Джека. Бойл говорил Лэнтри, что даже если Моррис в сговоре с Союзом, а не с ними, этот многоопытный заговорщик в Соединенных Штатах не скажет и не сделает ничего, что могло бы навлечь подозрения, потому что может общаться с Москвой практически в любое время. Поэтому прослушивание телефона бесполезно. Лэнтри, в свою очередь, указал, что, сговорись Джек с Советами, он с радостью бы принял приглашение в Москву, а не крутился здесь, как делает с 1967 года. Тем не менее, будучи профессионалами, Бойл и Лэнтри не могли возражать против слежки за Джеком и Моррисом. Шпионаж – отнюдь не развлечение, и им пришлось взяться за новую нелегкую обязанность – помогать шпионить за друзьями.
