Она внимательно посмотрела на меня.
− Съедят тебя, солдат. В тюрьму могут посадить.
− Мне все равно. Я сделал, что должен. И потом, я резервист и не думаю, что из-за резервиста они будут затевать этот балаган.
− Я живу в Тель Румейде, в доме дальше всех от дороги. Мужа зовут Ури Страг. Меня Хиллари.
− Как, как?
− Именно так. Несколько семей отмечают шабат сообща. Мужчины подтягиваются из синагоги часам к восьми. Так что милости просим. Мы будем тебе рады.
Да, особенно отец Исраэля-Матитьяху обрадуется. Все-таки американку можно вычислить даже без акцента. Религиозная израильтянка никогда бы не стала так нормально и уверенно разговаривать с посторонним мужчиной. Куда мы скатимся с этой скромностью, хотел бы я знать. В ту же клоаку, что ваххабиты и талибы, которые на посмешище всему миру надевают своим женщинам мешки на голову и не спасают детей из горящей школы, потому что дети не прикрыты как положено.
− Подожди, так это ты научил Исраэля-Матитьяху бегать за тифозниками с приветствием?
Прежде чем я успел ответить, она звонко рассмеялась, но вовремя уткнулась лицом в собственный рукав чтобы никто из бдительных соседей не застукал ее за таким легкомысленным поведением. Вот почему я никогда не смогу жить в маленькой общине. Всегда под надзором, все вечно лезут в твои дела – нет уж, увольте.
− Ну ты даешь! – продолжала Хиллари отсмеявшись, – Это уже все дети выучили. Где камера, там обязательно кто-то с welcome. Нашим детям весело, а у тифозников лица кислые-кислые.
− Отец Исраэля-Матитьяху остался нашим разговором недоволен.
− Шимон? Не обращай внимания. Просто он любит напускать на себя суровость и непримиримость. В каждом коллективе нужен такой человек, иначе все пойдут кто в лес, кто по дрова. Все люди, у всех недостатки, но это не должно мешать нам быть братьями и сестрами. Хорошие же времена настали, что евреи больше боятся друг друга, чем врагов. Я же вижу, что ты поддерживаешь нас.
Откуда она взяла, что я кого-то боюсь? Просто не хочу портить людям шабат.
На следующий день был рейд в Абу Шейну, а потом снова началось стояние на блокпосте. Конечно, не обошлось без зарубежных гостей. За нами в течение всего наряда (восемь часов) наблюдали две седовласые американки в красных бейсболках с надписью CPT. Да, я согласен, что арабы в H2 очень зависят от человеческих качеств стоящих на блокпостах. Иногда ребятам ударяло в голову, что вместе со стволом они получили власть. Чушь полная. Власть над другими начинается в первую очередь с власти над собой. Но там, где две эти пожилые дамы видели жертв произвола, я видел груды тел в Тель Румейде, изнасилованную Хиллари и ее убитого ребенка. Именно так и будет здесь все выглядеть, если армия покинет Хеврон. Я делал свою работу, обыскивал, проверял документы и вещи, если надо, задерживал. Брезгливость и тошнота волнами накатывали на меня. Как на грех, я забыл в казарме дизинфектант. После каждого прикосновения к арабам и их вещам, я скреб руки бензином из канистры в джипе. Земира и Хазанович смотрели на меня странно, а кумушки в бейсболках – осуждающе. Вот ведь расист, даже брезгует прикасаться. Откуда им было знать, что в Меа Шеарим я вел себя так же. Мальчишкой я плакал по ночам, тоскуя о маме, об ее прикосновениях и навсегда возненавидел прикосновения чужих, особенно мужчин. У других были старшие сестры, а у меня даже этого не было. Где-то лет с тринадцати я стал жестко ставить на место тех, кто позволял себе нарушать мое пространство, не делая различий между сверстниками, учителями и парнями постарше. В государственной школе за такие выходки меня бы заклеймили агрессивным и антисоциальным, но в нашем курятнике я, как сын начальника, был на особом положении. Так было, пока отец не решил, что я его позорю. Тут-то мне все всё и припомнили. Но я не жалел ни о чем. Лучше ходить в синяках, чем быть, как Нотэ, порогом, на который все наступают. Интересно, как они там справляются?
Одна из христианских миротворцев подошла к Земире и о чем-то его спросила по-английски. Он улыбнулся и ответил на иврите.
− Можете не тратить время, леди. Он по-английски не понимает.
− А ты боишься, что я открою ему глаза на то, что такое расизм?
− Про расизм я все понял. Где бы евреи ни жили, мы всем мешаем. Если вы не прекратите отвлекать моих людей от работы, то будете арестованы.
− Тебе так нравится власть, да?
Дура! Зачем мне власть? На миг вспыхнул передо мной другой Хеврон, другая реальность, где власть не будет нужна. Магазины и кафе, как на улице Алленби. Малка никуда не пропала и спускается ко мне на своих шпильках по этим каменным террасам. И наши дети растут здесь счастливые, потому что им некого ненавидеть. У меня никогда не будет этой мечты. Все, что я могу, − это помочь Ури и Хиллари Страг защитить их мечту.
− Я надеюсь, мы с вами друг друга поняли.
Если бы вежливость убивала.
За все время моего пребывания на хевронских блокпостах, я ни разу не нарушил инструкций в отношении арабов, вел себя так безупречно, что никакая правозащитная организация не нашла бы повода ко мне придраться. Зато международные наблюдатели запомнили весну 2005-го очень надолго. За три недели моими стараниями были арестованы пятнадцать человек, а одну особо ретивую немку вообще выдворили из Хеврона. Есть тысяча и один способ мурыжить человека на блокпосте и час, и два, не нарушив при этом ни одной инструкции и не сказав ни одного резкого слова. С этой целью я выучил по-английски две фразы: “Это делается ради вашей безопасности” и “Вы проследуете через блокпост, когда отпадет оперативная необходимость в вашем задержании”. Я нес эту чушь серьезным тоном и с абсолютно непроницаемым лицом. Международные активисты реагировали по-разному – от полного ступора до полного исступления. Все они были абсолютно уверены, что ЦАХАЛ − это свора тупиц и садистов, главным занятием которой являются издевательства над мирным населением. Именно эту версию они тиражировали по всему миру, именно в таком ключе им было приятно думать о себе и о своей деятельности. Во всяком случае сдержанный, корректный капрал Стамблер с хорошим английским языком портил им всю эту красивую картину. И, не скрою, ловил кайф. Скоро на мои бенефисы стали собираться зрители – не занятые на блокпостах и в патрулях солдаты и местные евреи. Как поселенцы узнали о моих маленьких развлечениях, я так и не понял, но на таком маленьком пятачке, как H2, все всё рано или поздно узнают. В первый раз я обнаружил аудиторию однажды утром, когда на блокпост пришла группа арабских школьниц в сопровождении девушки скандинавского типа и тощего парня неопределенной национальности с трехдневной щетиной. У нас заняло пять минут проверить все рюкзаки и школьные удостоверения, и мы пропустили девочек дальше, но они топтались по ту сторону блокпоста в ожидании своего эскорта. Я мельком взглянул на документы и отдал обладателям со словами:
− Я вынужден вас задержать.
− На каком основании?
− Ради вашей безопасности.
− Какая чушь! – возмутился парень.
− Вы проследуете, когда отпадет оперативная необходимость в вашем задержании.
Земира уже вовсю скалил белые зубы, да и Хазанович злорадно улыбался, но у меня другое амплуа. Роли расписаны и каждый играет свою.
− Как вы не понимаете, – вступила в разговор девушка. – Им же идти через Тель Румейду и Адмот Ишай. Поселенцы их затравят.
− Непременно затравят, – со скорбным лицом подтвердил я. – Убьют, зажарят и съедят. И вообще, мы замешиваем мацу на крови христианских младенцев. У вас все?
Активисты не успели ответить. Где-то у нас над головами раздался дружный смех, крики “Ам Исраэль хай”[87] и клацание затворов. Оказалось, что с каменной террасы пару метров высотой за нами все это время наблюдало около десятка поселенцев. Как в театр пришли, честное слово. Театр и есть.
− Яла, яла[88], в школу опоздаете, – бросил Земира девочкам, и их как ветром сдуло.
− Нам всегда было ясно, на чьей вы стороне, – сказала мне скандинавская девушка таким тоном, как будто уличила меня в военных преступлениях, достойных Нюрнбергского процесса.
− Очень хорошо, что вам это ясно, – невозмутимо отозвался я. – Прошу вас освободить блокпост и не мешать нам выполнять наши обязанности.
Поселенцы попрыгали со своей террасы, и активисты сочли разумным “освободить блокпост”. Я оказался в кольце не слишком предсказуемых людей, привыкших сначала стрелять, потом задавать вопросы. Стоящий напротив сжал мне руку в железобетонном рукопожатии, притянул к себе и обнял. Потом остальные стали протягивать руки и называть себя. Моше. Ури. Натан. Давид. Шимона я уже имел счастье знать. Только теперь я понял, как важна им каждая крупица поддержки. Да, им достаточно веры в Бога и любви к своему городу, чтобы терпеть что угодно. Но как, должно быть, одиноко им там, наверху.
− Спасибо тебе за Хиллари, – тепло сказал мне Ури, на вид типичный светский тель-авивец в джинсах, только при бороде и в кипе. – Она у меня бедовая. Забывает иногда, что тут немножко не Калифорния.
