Подозрения госпожи Деварен немного утихли. Она видела, что дочь ее была счастлива, а ее зять был во всех отношениях к ней совершенно чистосердечен и очаровательно мил. Кейроль и его жена со времени их брака мало бывали в Париже, приезжая только на короткое время и тотчас опять уезжая. Банкир, вступив в компанию с Герцогом по устройству кредитного общества, путешествовал по всей Европе, основывая конторы и обеспечивая их средства. Жанна его сопровождала. Теперь они были в Греции. Письма молодой женщины к приемной матери дышали спокойствием и удовольствием. Она была очень довольна своим мужем, доброта которого к ней была безгранична. У нее не было никакого намека на то, что произошло в тот брачный вечер, когда она, убегая от рассерженного Кейроля, бросилась в объятия госпожи Деварен и позволила ей узнать ее тайну. Ее приемная мать могла думать, что эта мысль, смущавшая еще по временам ее ум, была плохо изглаженным воспоминанием о дурном сне. Удаление Жанны особенно способствовало успокоению госпожи Деварен. Если бы молодая женщина находилась около Сержа, то она все волновалась бы. Но прекрасная и соблазнительная соперница Мишелины была далеко, а Серж казался сильно влюбленным в свою жену.
Все шло как нельзя лучше. Страшные планы, составленные госпожой Деварен в минуту сильного гнева, остались пока без исполнения. Серж еще до сих пор не давал ни малейшего повода к неудовольствию. Сказать правду, он тратил безумные деньги, но его жена была так богата!
Он поставил свой дом на необыкновенную ногу. Все, что роскошь изобрела самого утонченного, у него было в повседневном употреблении. Несколько раз в неделю у него были роскошные большие приемы, во время которых госпожа Деварен оставалась у себя, не желая никогда показываться на них. До нее долетал только шум от этих собраний. Эта скромная и простая женщина, устроившая у себя великолепную, совершенно художественную обстановку, удивлялась, как можно тратить столько денег на такие пустые забавы. Мишелина была царицей этих блестящих собраний. В роскошном туалете, она приходила к матери раньше приема гостей, а та, восторгаясь и видя ее такой блестящей и довольной, не имела силы сделать ей замечания. На вечерах много играли. Многочисленное иностранное общество, собиравшееся каждую неделю у Панина, вносило туда необузданную страсть к карточной игре, к которой Серж и без того имел слишком сильное влечение. Эти аристократы, почти не снимая белых перчаток, проигрывали в разные азартные игры по сорока и пятидесяти тысяч франков в день. Прежде чем идти в клуб, они как бы желали возбудить в себе страсть к игре и кончали обыкновенно ночь за карточным столом в баккара.
В это время дамы, раскинувши свои великолепные платья по низкой и мягкой мебели, болтали о тряпках, закрываясь веерами, или слушали романс чужеземного певца, в то время как молодые люди нашептывали им комплименты.
Говорили, что князь несчастлив в игре, что было, правду сказать, совсем неудивительно: он был так счастлив в любви. Отголосок разговоров из передней, доходивший до госпожи Деварен, не пренебрегавшей никакими сведениями, повторял об огромных проигранных суммах. Очевидно, преувеличивали, но самый факт, что князь проигрывал, должен быть вполне верным. Госпожа Деварен не могла удержаться от желания узнать, подозревает ли Мишелина то, что происходит. Однажды утром, когда молодая женщина спустилась к своей матери в очаровательном розовом капоте, та, лаская свою дочь, сказала ей между прочим:
— Кажется, что твой муж проиграл вчера.
Мишелина посмотрела на госпожу Деварен с большим удивлением и ответила спокойным голосом:
— Хороший хозяин дома не должен выигрывать деньги у своих гостей, а то походило бы на то, что он приглашает их для того, чтобы обобрать их. Карточный проигрыш составляет часть расхода при приеме гостей.
Госпоже Деварен показалось, что дочь ее стала настоящей знатной дамой и быстро приобрела широкие взгляды, но она ничего не смела говорить. Она всего больше страшилась поставить себя в неприязненные отношения с дочерью и всем жертвовала, лишь бы сохранить ее нежную любовь.
Она занялась работой с двойным усердием.
— Если князь тратит значительные суммы, — говорила она себе, — то я заработаю гораздо больше. Сделанная им дыра никогда не будет так велика, что я не поспела бы ее заткнуть.
В один прекрасный день все большое общество, посещавшее отель на улице Св. Доминика, разъехалось по загородным замкам. Наступил сентябрь месяц — время охоты. Князь и Мишелина поселились в замке Серней, но не такими, как в первые дни их брака, влюбленными, ищущими уединения и таинственности, но людьми, уверенными в своем счастии и желающими жить на широкую ногу. Все экипажи были привезены в имение, где теперь господствовали шум и большое движение. Четыре егеря, одетые в ливрею князя, ждали приказаний по охоте. Каждую неделю приезжало множество гостей в больших шарабанах, запряженных четверкой лошадей. Дом княжеский был тогда во всем блеске. Приезд и отъезд изящных светских людей ни на минуту не прекращался. По лестнице сверху вниз сходила целая гирлянда красивых женщин, шелестя шелковыми юбками. Замок оглашался взрывами веселого смеха или напевами мотивов из новейших опереток. В громадном зале шли бесконечные партии на биллиарде и в кегли, причем один из этих господ извлекал из органа величественные звуки лютеранского хорала.
Здесь было необыкновенное сочетание полной непринужденности и строгого этикета. Густой дым русских папирос смешивался с сильным запахом духов. Вся эта изящная, беспорядочная, но очаровательная суматоха кончалась к шести часам, когда охотники с ружьями на перевязи возвращались домой. Все общество тогда расходилось, чтобы переменить туалеты, и через час собиралось уже в столовой. Дамы были в изящных платьях декольте, а мужчины в черных фраках и белых атласных жилетах с веткой резеды или белой розы в бутоньерках. Вечером страсть к танцам овладевала всеми, заставляя дам кружиться в бешеном вальсе с кавалерами, забывавшими усталость после шестичасовой прогулки под солнцем. Госпожа Деварен не участвовала в такой сумасшедшей жизни. Она оставалась в Париже, горячо отдаваясь делам. В субботу она приезжала в пять часов, но аккуратно в понедельник утром уезжала. Ее присутствие немного охлаждало это чрезмерное веселье. Ее черное платье выделялось пятном среди всех светлых шелков и атласов. Серьезный, строгий вид этой женщины, которой приходилось за все платить и видеть безумную трату денег, служил как бы порицанием, молчаливым, но очевидным всему этому шумному праздному обществу, преданному исключительно удовольствиям. Прислуга в людских насмехалась над ней. Однажды камердинер князя там объявил с лукавым равнодушием человека, уверенного в своем остроумии, что «брюзга» приехала, и вся прислуга разразилась смехом. Грум[2] и горничная княгини, парижанка, развращенная до мозга костей, но умеющая держать себя перед хозяевами, говорили с насмешкой, что мать их госпожи была помехой для всякого веселья. Тогда раздался общий возглас: «Ну ее, старую! Что ей за нужда приезжать сюда и каждому надоедать? Лучше ей следовало бы оставаться в ее конторах, чтобы зарабатывать деньги, так как она только и способна на это!..»
