Читаем без скачивания Страшный суд - Станислав Гагагрин

И далее:

«Надо ли говорить вам, дорогие читатели: детектив — не только занимательное, развлекательное чтение! У детектива имеются и нравственные задачи, и информационное богатство, которое так или иначе развивают, оттачивают в логическом смысле наш интеллект.

Предполагается и четкая идейная позиция автора, который не дает нам перепутать Добро и Зло в отличие от новоявленных горе-радикалов нашего времени, псевдолибералов, каленым железом выжигающих прошлое отрицающей частицей «де».

Но Бог мой! Неужели не понимают ниспровергатели идеологии, что без оной даже в постельных отношениях не обойтись, прошу простить меня за нарочито огрубленный, метафорический аргумент».

Следует обратить внимание, Владимир Николаевич, на вот это высказывание мое:

«Достаточно часто мне приходилось и приходится сейчас отвечать на вопросы: не есть ли детектив явление, которое находится за порогом художественной литературы? Может быть, это особое, самостоятельное искусство, некая игра ума, иллюстрированная логика, литературная головоломка…

Считаю, что попытки оторвать детектив от художественной литературы есть попытки с негодными средствами. Если обыкновенная, скажем так, литература служит прежде всего нравственному возвышению Человека, то детектив, роман о сыщике, является лучшей, наиболее эффективной формой для раскрытия торжества Добра над Злом.

Ведь в детективе конкретно и обнаженно показывается нарушение извечной заповеди «Не убий» или «Не пожелай того, что тебе не принадлежит». В центре криминального романа некто преступает моральную границу, и мы вместе с сыщиком бьемся над загадкой убийства, чтобы найти виновника и должным образом его наказать.

Какие силы столкнулись в противоборстве, приводящем к появлению жертвы или череды жертв? Что стоит за преступлением? Каковы мотивы у тех, кто рискнул поднять руку на ближнего, пролил кровь человеческую?

С одной стороны круто замешанный сюжет, острый конфликт, анализ развернувшихся событий. С другой — исследование житейских ситуаций, в основе которых действительная человеческая боль, реальные люди, ими могли и можем оказаться и мы с вами.

И когда говорим о главном герое детектива, то нам небезразлично: вызывает ли сыщик у нас чисто человеческие симпатии или нет».

Но есть ли указанные параметры у западного детектива? Далеко не всегда. И как сказал один из критиков, разбиравших литературные образы отечественного детектива: «Наш парень покруче Рэмбо будет…»

Кстати о Рэмбо.

С точки зрения судебной психиатрии сей кумир русской молодежи, уже замордованной масс-культурой, есть типичный психопат и параноик. Вы только всмотритесь в его поведение! Жесткие поступки Рэмбо не мотивированы абсолютно ничем. Это глубоко больной человек, опасный для общества тип, которого следует лечить в условиях строгой изоляции.

Что же касается героев Шварцнеггера, то все они на одно лицо. Тупая машина, состоящая из гипертрофированных мышц, которая сеет смерть налево и направо. Игры в фильмах с этим культуристом нет никакой, даже намека на игру… Фильмы, как впрочем, почти всё, созданное Голливудом, бездарны во всех трех ипостасях: драматургической, режиссерской, актерской…

Современные русские литература и кинематограф, театр и музыка, изобразительное искусство — величайшее достижение человечества. Речь идет как раз о том, что создавалось в доперестроечную эпоху, в период, кощунственно названный хулителями Отечества застойным.

Вот уж поистине — с больной головы на здоровую… Именно сегодня мы видим не только застой, но и движение вниз. Право издавать массовым тиражом Луку Мудищева или голубые откровения махрового педераста — вовсе не есть свобода творчества.

Педераст, он и в Африке педераст… Большого ума для этого рода деятельности не требуется. Пусть эта проблема волнует Соединенные Штаты, где каждый третий мужчина является гомосеком. Пусть у Билла Клинтона болит на этот счет голова… А с собственными педиками разберемся сами.

— Спасибо, Станислав Семенович, за содержательную беседу. Ваша незаурядная жизнь так богата событиями и фактами, что мы не сумели обсудить и тысячной доли того, о чем я хотел бы вас спросить.

Беру на себя смелость рассчитывать на продолжение беседы с вами.

— Ради Бога! Грешен: люблю поговорить за жизнь… И обхожусь при этом без традиционной бутылки. Можно, оказывается, и в дружеских беседах, и в коммерческих делах обходиться душистым чаем. Да ежели еще с вареньем…

Что же до моей биографии, то по большей части она вмоих книгах, я уже говорил об этом. Люблю собственный морской роман «По дуге большого круга, или Возвращение в Итаку». В нем много личного… Нравятся мне мои фантастические романы «Преступление профессора Накамура» и «Дело о Бермудском треугольнике», романы о контрразведчике Леденеве, повествование о северных летчиках «Альфа Кассиопеи», горжусь и тем, что написал эпопею о трагедии Второй Ударной армии, роман «Мясной Бор».

Хотел бы выделить рассказы «По небу полуночи ангел летел», «Женщина для старпома», «Эти желтые дюны», «Гаврилыч», «Вы снились мне на Лабрадоре», исторический роман о Евпатии Коловрате «Память крови», пьесы «Сельдяной Король» и «Гостиница Гавань». Вот и стихов моих вы еще не читали…

Вообще, любая книга — кровное мое дитя, и все они мне дороги, все — родные…

— Вы прочитали «Мою борьбу»? — спросил меня Адольф Гитлер.

Станислав Гагарин смутился.

Я вспомнил, как целую неделю находился в эйфорическом состоянии, когда случайно купил «Майн Кампф» на русском языке у книжного лотошника в Трускавце. Пятнадцать тысяч купонов выложил, ни на минуту не поколеблясь!

Действительно, как можно писать роман о Гитлере, не удосужившись проштудировать главный труд его жизни… Читал книгу в Трускавце, читал в поезде, а вот прибыл на Власиху, отложил в сторону и до сего времени к «Майн Кампф» не возвращался.

— Сотню страниц осилил, — честно признался фюреру.

В книге было не менее шестисот страниц, узкие поля, увеличенный формат, словом, по объему — воениздатовский вариант «Мясного Бора».

— Пока и этого хватит, — спокойно заметил Адольф Алоисович. — В бытность свою вождем немецкого народа, я хорошо знал, что ближайшие соратники фюрера не прочли и пары страниц из «Моей борьбы», а в глаза автору расхваливали книгу товарища Гитлера до небес. Я же делал вид, будто верю этим ничтожествам.

Последнее обстоятельство меня угнетало куда больше, нежели лицемерие товарищей по партии. Никогда не любил притворяться! А приходилось, партайгеноссе сочинитель, приходилось…

— И я не скрываю разочарования, когда узнаю: тот, кому подарил очередной роман, так и не удосужился его прочитать.

И, естественно, меняю к этому козлу отношение.

— А сами вы каждую книгу прочитываете? Из тех, что вам дарят? — спросил, лукаво улыбаясь, Гитлер.

— Разумеется, нет, — ответил я, и оба мы рассмеялись.

— Не берите в голову, — как-то совсем по-русски, в последнее время в речи Гитлера немецкий акцент вовсе не обнаруживался, сказал Адольф Алоисович. — Не дочитали сегодня, дочитаете завтра… Собственно говоря, задумывал книгу я, а затем диктовал ее Рудольфу Гессу, и мыслил собственное сочинение никак не бестселлером для дорожного развлекательного чтения, хотя и старался излагать собственные мысли просто.

«Да, — подумал я, — интуиция подсказала мне взять в дорогу не объемное сочинение Гитлера, а вдвое меньший сборник Эриха Фромма «Душа человека», где помещена и работа ученого «Концепция человека у Карла Маркса». И тезисы по защите мыслей Маркса от их глобальной по времени и пространству фальсификации произвели на меня впечатление разорвавшейся бомбы. Неужели никто из нынешних марксистов, тот же Зюганов или, допустим, именующий себя философом профессор Эдуард Володин не читали Фромма?»

— Увы, — ответил мне Адольф Алоисович, доказав еще раз собственную способность читать чужие мысли. — Вы себе и представить не можете, как примитивны и ограничены, безынтеллектуальны и русские, и немецкие профессоры… Равно как бездарны и дуболомны и те, и другие генералы. О немецких я знаю по собственному опыту, о русских узнал, живя и действуя эти недели в России.

Умных людей на земле много, партайгеноссе… Но, как правило, эти люди не получили достаточного образования, а самообразовываться, как делал это всю жизнь я или продолжаете делать вы, у них не получилось.

Он вынул из нагрудного кармана безрукавой рубашки с погончиками массивные серебряные часы, открыл их, мельком взглянул на циферблат и щелкнул крышкой, водворил часы, прихваченные за прорезь клапана цепочкой, на место.