— Вы хотели, чтобы он присутствовал. Вам хотелось удивить его. В то же время вы боялись. Но из-за возникшего в глубоком детстве желания соблазнить отца и из-за вашей неудачи у вас развилось и укрепилось сильное чувство вины. Вы хотите удивлять и покорять своими физическими достоинствами, а когда это удается, что-то останавливает вас. Вы говорите, что с тех пор перестали танцевать?
— Да. У меня даже появилось какое-то отвращение к танцу. Это произошло еще и из-за моего слабого здоровья.
— У меня нет никаких сомнений в том, что, если вы преуспеете в своем писательском деле, вы и его бросите, чтобы наказать себя.
Другие женщины, талантливые, но некрасивые, довольны собой, уверены в себе, они восхитительны, а я, талантливая и привлекательная, как говорит мне Алленди, лью слезы, потому что выгляжу не так, как Джун, и потому что не могу возбудить сильную страсть.
Я пытаюсь объяснить. Я поставила себя в самое ужасное положение, любя Генри и деля его с Джун, моей самой страшной соперницей. Я подставляю себя смертельным порывам ветра, уносящим с собой все, с того мгновения, как я поняла, что, в конце концов, Генри выберет Джун, как сделала бы и я, если бы была мужчиной. Я знаю и то, что, когда Джун вернется, она не предпочтет меня Генри. Поэтому я сразу потеряю обоих. И я рискую. Все подталкивает меня к этому. (Алленди утверждает, что это проявление мазохизма.) Я снова ищу боли. Если бы я отказалась от Генри сейчас, по собственной воле, это уменьшило бы мои страдания.
Я чувствую в себе два стремления: одно — мазохистское желание покориться судьбе, а другое — найти выход из сложившегося положения. Мне так хочется найти мужчину, который спас бы меня от Генри и вытащил из сложной ситуации. Алленди слушает и размышляет над моими словами.
Однажды вечером, когда мы с Генри сидели одни у него на кухне, мы выговорились до пустоты. Он выбрал тему о моем дневнике, том, что написан в красной тетради, и сказал, какие ошибки я должна бояться совершить, а потом добавил:
— Знаешь, что меня очень расстраивает? Когда ты пишешь о Хьюго, ты говоришь о нем чудесные слова, но они звучат неубедительно. Ты не называешь ни одной причины, которая могла бы вызвать твое восхищение или любовь. Это выглядит неестественно.
У меня мгновенно портится настроение, как будто я слышу все это от Алленди.
— Конечно, я не должен задавать тебе такие вопросы, Анаис, — продолжает Генри, — но послушай, сейчас я делаю это не ради себя. Мне самому очень нравится Хьюго. Он замечательный. Но я просто пытаюсь понять твою жизнь. Мне кажется, что ты вышла за него замуж, когда твой характер еще не до конца сформировался, или ты сделала это ради матери, или брата.
— Нет, нет, не ради этого. Я любила его. Ради матери или брата я должна была выйти замуж в Гаване, за мужчину из высшего общества, богача, но я не могла этого сделать.
— В тот день мы с Хьюго пошли прогуляться, и я попытался понять его. Но правда в том, что, если бы я познакомился в Лувесьенне с ним одним, я бы пришел к нему раз или два, сказал бы, что он очень приятный человек, а потом забыл бы о нем.
— Хьюго не слишком разговорчив, — возразила я. — Нужно время, чтобы как следует в нем разобраться.
И все оставшееся время давняя, тайная, страшная неудовлетворенность била из меня фонтаном, как яд, и я говорила и говорила всякие глупости о том, что банк поработил его, и о том, как он меняется в отпуске.
Генри выругался и сказал:
— Но это же так очевидно: ты выше его.
Я от многих слышу эту ненавистную фразу, слышала я ее и от Джона.
— Только в интеллекте, — отвечаю я.
— Нет, ты во всем выше, — возражает Генри. — Послушай, Анаис, ответь мне: ты ведь не просто приносишь себя в жертву? Ты же не можешь назвать себя по-настоящему счастливой, правда? Иногда тебе хочется убежать подальше от Хьюго, да?
Я не могу ответить. Я опускаю голову и плачу. Генри подходит ко мне ближе.
— Моя жизнь — хаос, — говорю я. — Ты пытаешься заставить меня признаться в том, в чем я не хочу признаваться даже самой себе. Ты читал об этом в дневнике. Ты понял, как сильно я хочу любить Хьюго, и я хочу его любить именно по-своему. Я разрываюсь на части, оттого что представляю, как все могло бы быть здесь, с тобой, например. Как я была бы удовлетворена, Генри!
— И теперь, только со мной, — говорит Генри, — ты расцвела бы так стремительно, что очень быстро израсходовала бы все и стала бы искать другого мужчину. Нет предела развитию твоей жизни. Я видел, как ты купаешься в страсти, ныряешь с головой в бездонную жизнь. Послушай, если бы кто-нибудь другой поступал так, как ты, я назвал бы его поступки глупыми, но ты каким-то непостижимым образом превращаешь их в ужасно правильные. Этот дневник, например, так богат, невероятно богат и разнообразен. Ты говоришь, что моя жизнь полна и богата, и она действительно полна — событиями, происшествиями, переживаниями, людьми. Ты же из ничего создала дивный дневник.
— Но подумай о том, что бы я сделала из большего материала, — отвечаю я. — Вспомни, что ты сказал о моем романе: что его тема, верность — анахронизм. Это сильно меня задело. Как будто ты раскритиковал мою личную жизнь. И все-таки я не могу совершить преступление, а обидеть Хьюго — преступление. Кроме того, он любит меня так, как никто никогда не любил.
— Ты никому больше не давала такой возможности.
Я вспоминаю, что в это самое время Хьюго работает в саду. И быть с ним сейчас — все равно что снова впасть в то состояние, в котором я пребывала в двадцать лет. Его ли вина, что наша совместная жизнь так молода? Боже мой, могу ли я просить о Хьюго то же, что Генри просит о Джун? Он заполнил ее. А заполнила ли я Хьюго? Люди говорят, что в нем нет ничего, кроме меня. Его великая способность любить до самоотречения. Она так меня трогает. Даже прошлой ночью Хьюго говорил, что не может общаться с людьми, что я его единственный близкий человек, что он со мной счастлив. Сегодня утром в саду он блаженствовал, хотел, чтобы я тоже была там, рядом с ним. Он подарил мне любовь. А что еще?
Я люблю в нем прошлое. Но все остальное ускользает.
Открыв Генри всю свою жизнь, я впала в отчаяние. Как будто я преступник, который после заключения оказался наконец на свободе и желает честно работать не покладая рук. Но как только люди узнают о его прошлом, они не хотят брать его на работу, потому что ждут от него новых преступлений.
Я покончила со своей жертвенностью, с жалостью, со всем тем, что сковывало меня. И собираюсь начать все заново. Я хочу страсти, наслаждения, шума, опьянения — всего, что имеет отношение к пороку. Но мое прошлое обнаруживает себя — неизбежно и неумолимо. Он него невозможно избавиться, как от татуировки. Мне необходимо слепить новую раковину, я должна изменить свой облик.
