премудрость и так, будучи всеми славим, потому что как денница, утром восходящая, всех осиявал светлостью премудрости, за малую сласть потерял такую славу. Итак страшно поблажать разленению, но надобно непрестанно молиться, чтоб другой какой помысл нашедши не отлучил нас от Бога и вместо Него не приподставилось уму нашему иное что. Только чистое сердце, став вместилищем Духа Святого, чисто зрит в себе, как в зеркале, самого Бога всего.
19. «Слыша это, – говорит живший с аввою Филимоном брат, – и на дела его смотря, я уразумел, что в нем совсем уже перестали действовать телесные страсти и что он был усердный любитель всякого совершенства, так что всегда виделся преображаемым Божественным Духом (от славы в славу) и воздыхающим воздыханиями неизглаголанными, в себе с собою сообращающимся и себя взвешивающим (или себя держащим ровно, как на весах) и всячески подвизающимся, чтобы что-нибудь, придя, не возмутило чистоты ума его и скверна какая-нибудь тайно не приразилась к нему. Видя это и ревностью к подобному образу жизни возбуждаемый, я обращался к нему с усердным прошением, говоря: «Как я мог бы стяжать чистоту ума подобно тебе?» Он же говорил: «Поди – трудись, ибо для этого труд потребен и болезнование сердца. Блага духовные, достойные усердного искания и труда, не достанутся нам, если будем возлежать на одрах и спать. И земные блага никому не достаются без труда. Тому, кто желает прийти в преуспеяние, надобно прежде всего отрешиться от своих хотений и стяжать непрестанный плач и нестяжательность, не внимай согрешениям других, а своим только, и о них одних плача день и нощь и не имея суетной дружбы ни с кем из людей, ибо душа, скорбящая о своем бедственном положении и уязвляемая памятью о прежних согрешениях, бывает мертва миру, как и мир умирает для нее, то есть тогда недейственны бывают плотские страсти и человек (неподдействен) тем страстям. К тому же отрекшийся от мира и со Христом сочетавшийся и в безмолвии пребывающий любит Бога, хранит образ Его и подобием Ему богатится, ибо свыше приемлет от Него подаяние Духа и бывает домом Бога, а не демонов, и дела праведные представляет Богу. Так душа, став чистой по жизни, свободной от осквернений плоти и не имеющей скверны или порока, облечется, наконец, венцом правды и воссияет красотой добродетелей.
В ком же в начале отречения не поселяется в сердце плач, ни слезы духовные, ни память о неимеющих конца муках, ни безмолвие истинное, ни молитва непрестанная, ни псалмопение и поучение в Божественных Писаниях, в ком не обратилось это в навык, так чтобы, по причине непрерывности присоединения тому, он понуждаем был и не хотя делать то от ума, и страх Божий не господствует в душе его, тот еще почивает на содружестве с миром и не может иметь ума чистым в молитве, ибо только благочестие и страх Божий очищают душу от страстей и, соделывая ум свободным, вводят его в естественное ему созерцание и дают ему коснуться богословия, которое приемлет он в образе блаженства (блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят), – это для сподобляющихся сего еще отселе служит залогом (будущего) и хранит (духовное устроение) непоколебимым.
Итак, всеми силами потщимся о практическом делании (добродетелей и подвигов), которыми возводимся к благочестию, что есть мысленная чистота, плод которой – богословское созерцание, естественное (уму). Ибо деяние есть восхождение к созерцанию, как (говорит) проницательный и богословнейший ум (Григория Богослова). Поэтому если вознерадим о делании том, то будем чужды всякого любомудрия, ибо хотя бы кто достиг самого верха добродетели, все равно ему необходимы труд подвижничества, обуздывающего бесчинные стремления тела, и строгое хранение помыслов. И этим способом едва можем мы улучить вселение Христа. Ибо чем больше умножается наша праведность, тем больше возрастает духовное возмужание, и наконец, ум, придя в совершенство, весь прилепляется к Богу и осиявается Божественным светом, – и ему открываются неизреченности таинств. Тогда истинно познает он, где мудрость, где сила, где разум для познания всего, где долголетие и жизнь, где свет очей и мир. Ибо доколе занят он борьбой со страстями, дотоле не имеет возможности насладиться сим; так и добродетели и пороки слепым делают ум, те, чтобы не видел добродетелей, а эти, чтоб не видел пороков. Но когда восприимет он покой от брани и сподобится духовных дарований, тогда, непрестанно бывая воздействуем благодатью, весь соделывается световидным и становится не отклоним от созерцания вещей духовных. Таковой не привязан ни к чему здешнему, но пришел от смерти в жизнь.
Тому, кто восприемлет достоподражательную жизнь и к Богу приближаться ревнует, надлежит иметь непорочное сердце и уста чистые, чтобы слово, исходя из чистых уст чистым, могло достойно воспевать Бога, так как душа, к Богу прилепившаяся, непрестанно с Ним собеседует. Возжелаем же, братие, достигнуть до такой высоты добродетелей и перестанем пресмыкаться по земле, прилепившись к страстям. Подвизающийся и достигший близости к Богу, причастившийся святого света Его и уязвившийся любовью к Нему наслаждается Господним неким и непостижимым веселием духовным, как говорит божественный псалом: утешайся Господом, и Он для тебя исполнит прошения сердца твоего: и выведет как свет правду твою и судьбу твою как полдень (Пс. 36, 4, 6). И какая любовь так сильна и неудержима, как та, которая от Бога вливается в душу, очистившуюся от всякого зла? Такая душа от истинного расположения сердца говорит: я изнемогаю от любви (Песн. 2, 5). Неизреченны и неизъяснимы блистания божественной красоты! Не может изобразить их слово, ни слух вместить! На блистание ли денницы укажешь, на светлость ли луны, на свет ли солнца – все это неуважительно в сравнении со славой оной и более скудно пред лицом истинного света, чем глубочайшая ночь или мрачнейшая мгла пред чистейшим полуднем. Так передал нам и Василий, дивный между учителями, из опыта познав это и научившись тому».
20. Это и больше того рассказывал живший с аввою брат. Но кто не подивится в нем еще и следующему, как доказательству великого смирения его? Будучи удостоен пресвитерства давно-давно и так преискренно коснувшись небесного и жизнью и разумом, он всячески избегал божественных священнодействий, как бремени, так что в продолжение многих лет своего подвижничества он очень редко соглашался приступать к святой трапезе (для священнодействия). Но и Божественных Таин причащаться, несмотря на такую постоянно опасливую жизнь, не причащался, когда случалось ему входить в общение и беседовать с людьми, хотя при этом не говорилось им ничего земного, но одно душеполезное для искавших бесед с ним. А когда
