Читаем без скачивания «Рядом с троном – рядом со смертью» - Дмитрий Дюков

Плюнув на улетавший псу под хвост расписанный план мероприятия, я громко обратился к Элю Юсупову с традиционным пожеланием здоровья и благ, правда, выраженным немного корявым татарским языком. Сперва пожилой мурза не понял, кто к нему обратился, и начал крутить головой. Я повторил текст, про себя надеясь, что новокрещёный Осип Габсамит научил меня верным фразам. Выражение лица Эль мурзы и его сыновей стало таким, будто с ними заговорил сотни лет молчавший деревянный истукан. Что их так изумило, было непонятно, по-татарски разговаривало значительное количество русских дворян, хотя, конечно, наибольшее число владевших этим наречием проживало в южных уездах.

Пользуясь возникшей паузой в разговоре, я выдал все вежливые выражения, что смог до этого момента заучить. В кратком монологе я успел почтить память мурзиных предков, поинтересоваться здоровьем родных и близких, спросить, многочисленны и тучны ли его стада, да не хромает ли конь.

В течение этой весьма короткой речи и торжественного ответа Эль мурзы Юсупова к нашей беседе начинало прислушиваться всё больше и больше гостей. Собственно, всё, что произнёс на своём языке глава романовских ногаев, для меня осталось загадкой, так далеко в изучении речи восточных соседей я не заходил. Но, глядя на спокойное лицо Бакшеева, я предполагал, что никаких гадостей мне в лицо не говорят.

Завладев вниманием многих из присутствующих, я перешёл к интересующей меня теме сырьевых поставок.

– Нужно мне в куплю шерсти овечьей вельми много. Будем ли таковой торг учинять? – вопрос звучал весьма обтекаемо, важна была общая реакция на предложение.

– Присылай прикащиков, пущай купляют, если кто продать возжелает. Многия купцы у нас берут волос и пух, добры на сё романовские овечки-то, – не понял моего намёка на предложение стать оптовым поставщиком Эль мурза.

Лицо у Тучкова стало такое, что казалось, он выбирает, стоит ли ему зажать мне рот или зарыдать. Видимо, тщательно лелеемый Жданом образ царевича рушился, причём при посторонних людях, целиком и полностью.

Пока я подбирал, в каких корректных и понятных словах донести смысл желаемой оптовой торговли с серьёзными скидками, казначей перекинул роль купца на себя.

– По какой цене за мешок шерсти торг идёт, да по сколько гривенок весу в том мешке?

Знатный ногаец пустился в пространные объяснения на смеси русских и татарских слов, видимо, с вопросом он был всё же знаком. Я примерно прикидывал желаемую стоимость, и мне показалось, что осаженный на землю степняк жульничает. За вес шерсти, примерно равный настригаемой с одной овцы, он хотел цену не сильно меньшую, чем за живое животное.

– Велики ли стада твои, почтенный мурза? – следующий подход осуществлялся с другого фланга.

– Ежели собрать в одну отару, за день на коне не объедешь, – не упустил случая прихвастнуть Юсупов.

– Ну, так нам вся шерсть потребна, что на твоих несчитаных овцах, какая плата за то выйдет хорошей? – вопрос сорвался сам собой, опять расстроив Ждана.

Мурза пустился в вычисления, загибая пальцы, и наконец выдал ответ. Нет, он, похоже, намеренно издевался, нацепив самую благостную личину. Назвав некоторое количество тюков определённого веса, он за них просил цену, в полтора раза превышавшую первую в пересчёте на единицу массы.

– Что ж так мало спрашиваешь? – спокойно выдержать насмешку мне не удалось.

Пожилой кочевой аристократ, видимо не почувствовав в вопросе иронии, рассыпался в извинениях, мол, большего количества шерсти им не собрать, даже если он с подданных ашар [98] только ею и возьмёт. В процессе его объяснений выяснилось, что и деньги-то большей частью достанутся не ему, на них он закупит зерна.

– Столько выстричь да вычесать, разобрать да отмыть – это на пол-лета всем юртовщикам работы. Ни просо посеять не успеют, ни творога насушить, ежель зерна не купить – не пережить улусу зиму, а моим пашцам потребного на корм хлеба да овса в оброк никак не отдать.

Потом мурза перешёл от жалоб к предложениям вместо крупной продажи отделаться более мелким подарком.

– Скажи чего изволишь, войлока белого, волоса тонкорунного всего на твой обиход подарю, и в великую честь мне то станет, – торжественно провозгласил Юсупов.

Над особенностями кочевой экономики ещё стоило подумать, поэтому обещанные дары я пообещал принять, проявив особый интерес к войлоку разных сортов.

К этому моменту в дальних углах пиршественного шатра уже начинались перебранки в стиле «Ты меня уважаешь?». Сабли у приглашённых изъяли, но за столом в качестве столовых приборов все пользовались совсем не малого размера кинжалами. Откланявшись и раздав прощальные подарки в виде небольших связок меховых шкурок и малых отрезов сукна, взятых из прежнего царского пожалования, мы вместе с большей частью свиты удалились.

Ушедшие сразу после окончания пира, затянувшегося до самого утра, ногайцы прислали ответные дары прямо с пути на Тверь. Примчавшийся посланник от мурз доставил мне с пять десятков всевозможных войлоков разных качеств и степеней обработки. Судя по виду этих кошм, вырывали их у владельцев, глядя лишь на наличие более-менее приличной степени неизношенности.

Желая польстить хлебосольству хозяев, гонец восхитился прошедшей попойкой.

– Воистину невиданный пир устроил нашим воеводам князь Дмитрий. Поутру, как раненых, мурз увозили промеж двух коней их нукеры, а двое так и вовсе померли. По всему Полю разнесут об этом великом дне весть кедаисказители.

Комплимент, на мой взгляд, выглядел несколько сомнительным, но ответил я в том же ключе, заодно заочно похвалив весь род сеунча.

– И тебе спасибо за принесённые добрую весть да богатые дары, воин, несомненно родовым именем славный.

– Сказывали мне молву, будто увидишь князя Углицкого, что отрока юного, а услышишь, что старца мудрого. Но вот что в неведомом и сокровенном можно читать, как мулла в книге открытой, о том не верил, пока сей час не узрил, – поразился гонец. – Истинно ты предвосхитил, государь, нарёк меня отец по дедову имени – Чапай, дабы во все времена яз славен был в делах своих.

После этих слов посланец, который вполне мог оказаться дальним предком знаменитого комдива, с поклоном принял подарок и быстрым шагом удалился.

В Угличе собирался отряд для отправки к основному войску под Новгород. Для сопровождения меня в поездке на Устюжну осталось двенадцать человек, включая пятерых военных слуг и Бакшеева. В полку, уходящем в поход, насчитывалось примерно тридцать пять бойцов. В то же время мне чётко помнилось, что жалованье выделялось на значительно большее количество народа. Пристав к Афанасию с вопросом о том, куда подевались уклонисты от службы, получил подробную роспись личного состава помещичьей кавалерии.

– Всего у нас в разрядах семьдесят два человека вписано в Углицкую сотню. По выборному списку вёрстано семь дворян, что каждый год должны к Москве для службы отправляться, а в поход завсегда брать по военному холопу, а трое лучших, со своей земельки в четыреста пятьдесят четей о трёх полях, так и двоих должны окромя себя выставлять. Тридцать шесть детей боярских идут по списку дворскому, служить им надобно по шести месяцев на год, да в поход по зову подниматься. Остатние все писаны детьми боярскими городовыми, для походного дела негодны за худостью животов [99], токмо пригожи к осадному сидению, да по уездным надобностям. – Бакшеев перевёл дух и продолжил: – Выборные все на Москве, жильцами, а холопов их явилось шесть человек заместо десяти. В нетях [100] людишки Раковых, ведь четверо сыновей Русинкиных у нас по уезду с наибольшим окладом. Да спросу с них нету никакого, пока со стольного града не съедут до поместий. Из дворовых детей боярских в нетях два человека, сродственники ихние нездоровьем отговариваются. Лошаков по твоему делу как по осени уехал, так и не слыхать о нём. Четверо по городовому списку в силах оказались на поход подняться, честь им и хвала за то. Вот и все сорок три воя, из коих шестеро да яз, горемычный, за твоей особой остаюсь.

– Какаято хиловатая у нас сотня, – позволил я себе проявить лёгкое разочарование.

– Не хуже прочих, – не поддержал меня Афанасий. – Вона по Звенигороду аж три сотни, со своими сотенными, а в походе от града сего сроду более трёх дюжин не видывали.

На память внезапно пришло, как в детстве прошлой жизни, на уроках истории, читая список городовых полков, вышедших на Куликовскую битву, я представлял себе плотные колонны одоспешенных всадников. А ведь те полки вполне могли быть подобны тутошним маленьким отрядам, по десяткам дорог, словно тонкие ручьи, вливавшимся в одно великое войско, будто в широкую реку.

Поскольку Гушчепсе уходил вместе с Угличским полком, он должен был кому-то передать своё мычащее оспенное хозяйство. Кормили и ухаживали за этими животными, размещёнными на более глухой заволжской стороне, обычные княжеские скотники, но вот перенос инфекции и забор материала проводил только черкес и только в одиночестве. Глицерин путём многократных перегонок выходил довольно чистым, и я надеялся, что большинства трагических проблем первого опыта вакцинации удастся избежать. Кружок людей, готовых испытать на себе новые прививки, подбирал мой молочный брат Баженка. Именно ему, несмотря на молодость, планировалось вручить управление оспенным скотным двором. Он уже с пару недель ассистировал нашему доморощенному вакцинатору – Гушчепсе. Последней каплей стала демонстрация свежей оспенной болячки и заявление, что перед общим употреблением он испытал прививку на себе.