Читаем без скачивания Катилинарии. Пеплум. Топливо - Амели Нотомб

– Почему именно их встреча, а не чья-нибудь еще?

– Потому что Беатриче было девять лет. Потому что Данте готовил апокалипсис.

– Вы надеетесь на апокалипсис, не правда ли?

– Тысячу раз предпочла бы конец света тому, о чем вы мне поведали. Впрочем, что мне мешает думать, что он уже произошел?

– Понимаю. Хотите вновь начать логическое состязание, чтобы я доказал вам обратное?

– Бесполезно, приятель. Все и так очевидно. Апокалипсис уже случился. Мир без Юга – несуществующий мир. Какое облегчение! Вселенной больше нет. Шутке конец.

– Раскройте глаза. Мир не погиб, потому что мы живы и мирно беседуем.

– Это еще вопрос. Вы мне кажетесь химерой, как и ваше голографическое одеяние.

– А вы сами? Не можете же вы сомневаться в собственном существовании!

– А что мне мешает? Знали бы вы, сколько раз я в нем сомневалась еще с детства! Если честно, я считаю себя такой же хрупкой, как и все, что меня окружает.

– Чего вы добиваетесь? К чему нас приведет это тотальное недоверие?

– К признанию очевидной истины, Цельсий, которую вы, похоже, скрываете от самого себя: произошел конец света. Все кончено.

– Да нет же! Ежедневно происходят миллиарды разных событий!

– Неужели? И каких же?

– Люди рождаются, умирают, сдают экзамены…

– Вот именно: ничего не происходит. Наступил конец света.

– Но в ваше время было то же самое!

– Возможно, конец света случился еще в мое время.

– Вы не дорожите теми, кого якобы любили.

– Я не мелочна. Я люблю их, даже если их не было на свете. А вас, существуете ли вы или просто мне померещились, я презираю.

– Вы меня презираете! Вы меня презираете после всего, что я вам рассказал! Анекдот! Я – единственный в своем роде, двадцать лет жизни и свой могучий ум я посвятил достижению благороднейшей из целей, а вы меня презираете!

– А как мне вами восхищаться, если Помпей не существует? Разве вы не понимаете, что слишком поздно восхищаться? Я уже сказала, все кончено, конец света наступил. Смиритесь, вас больше нет!

– Ей-богу, она возомнила себя пророком.

– Да нет же, не пророком. Пророк говорит о будущем, а я – о прошлом. Я нахожусь в выигрышном положении – могу наблюдать апокалипсис и написать мемуары о конце света: кое-кто из историков дорого бы дал, чтобы оказаться на моем месте! И наблюдательный пост у меня всем на зависть: я могу одним взглядом охватить все произошедшее, словно Иоанн Богослов, – только ему это удалось благодаря не вашим махинациям, а божественному трансу.

– Она возомнила себя святым Иоанном. Плохо дело!

– Еще в детстве я часто размышляла о конце света и хотела знать, переживу ли я его – или, скорее, умру, когда он случится. Я пыталась представить, как это произойдет; одно из моих предположений заключалось в том, что мы ничего не почувствуем, что будем заниматься обычными делами, даже не заметив, что вселенная и наш мир исчезли. Говорят, людям после ампутации кажется, будто отрезанная конечность по-прежнему на месте: похоже, нам уготована та же судьба. Ампутированные конечности – это вы и я, которых больше нет, которых никогда и не было, но которых бесплотные связки все еще соединяют с великим вселенским разумом.

– А он, получается, жив?

– Нет, он погиб.

– Но все-таки продолжает управлять нами?

– Что мы знаем о смерти? Вы, знающий все, что только возможно, – что знаете вы о смерти? Вам никогда не приходило в голову, что можно умереть незаметно для самого себя?

– Нет.

– До чего же вы узколобый! Если люди умирают во сне, разве не может быть, что они просыпаются по ту сторону, не зная о том, что произошло? Почему они должны верить в свою смерть? Еще при жизни человеку так тяжело представить, что однажды он умрет, так почему же он должен смириться с этим после кончины? К тому же всегда найдутся люди рассеянные – они-то, наверное, и становятся призраками: в минуту смерти их мысли где-то витали, так что они ничего не заметили.

– А еще есть сумасбродки, которые считают себя умершими, хотя на самом деле живы.

– Предположим, я жива. Это не доказывает, что мир все еще существует.

– Ваше восприятие жизни несостоятельно. Вы словно сыр, в котором чересчур много дырок, так много, что сыра не хватит, чтобы соединить дыры между собой.

– Но тогда это будут уже не дыры, а пустота.

– Я тоже так думаю. Вы строите свои теории на пустом месте.

– Может, для отправной точки это не так и плохо.

– Знаете, эта ваша псевдонаука не вызывает большого интереса. Ваши рассуждения ни к чему не ведут.

– Милый Цельсий, по-моему, вы чересчур чувствительны для человека, утверждающего, будто между тем, что имело место, и тем, что не имело места, та же разница, что между минус нулем и плюс нулем. Вы не по себе от того, что следует из этой теории. В конце концов, был конец света или его не было, – кому до этого дело? А вам, значит, не все равно – быть или нет? Может, вы помешаны на собственной персоне?

– Стоп. Довольно. Вы переходите все границы.

– Придется терпеть, дружок. Я же вам говорила, у нас впереди еще как минимум лет сорок совместной жизни. Теперь я знаю, что конец света наступил. А значит, от судьбы нам никуда не деться. Вы и я, Цельсий, мы вместе навечно. Вечность, Цельсий! Кошмарное супружество, которое нельзя аннулировать. Каждое утро, просыпаясь – если после апокалипсиса людям дано спать, – вы будете видеть мое лицо. На протяжении всей вашей не-жизни вам постоянно придется созерцать мое уродство. Впрочем, даже сочти вы меня красивой, через два года я бы уже надоела вам до тошноты. Но это продлится не два года, не двадцать, не двести, а будет всегда, всегда, всегда. И вам вечно придется терпеть мои разговоры, пустые и бессмысленные – я это знаю, – и чем дальше, тем больше они будут вас раздражать, а вы даже не сможете меня убить, потому что я уже умерла.

– Какая удача, что это ваши обычные бредни: более отвратительной судьбы не придумать.

– А вы докажите мне, что это бредни! Докажите! На той стадии умственного развития, которой я достигла, больше ничего не существует. Как же, по-вашему, мне не верить в конец света?

– Вы говорили, что истинно только то, что прекрасно. Если такова ваша теория, то знайте: красота еще существует. Вы не дали мне завершить рассказ, перебили меня на самом интересном месте – когда я наконец увидел лицо своей возлюбленной.

– Помпеи.

– Помпеи. Этот город следовало бы именовать Эвридикой, потому что я был для него гениальным Орфеем. Пришлось ждать три дня, пока лава остынет и затвердеет. Двадцать седьмого августа мы с моей командой сели в рейдовый катер, опьяненные мыслью, что мы вот-вот пересечем незримую географическую границу. Страбон был прав, говоря, что география – понятие философское: в головах у нас поднялась буря, когда остался позади знаменитый Эболи! Изумление от этой встречи с небытием, которое я даже не смог бы вам даже описать, ибо ни одно слово: ни «ноль», ни «ничто», ни «пустота» – не способно это выразить. И мертвая тишина в отсеке. И вдруг у нас захватило дух: перед нами возник пейзаж, пейзаж ужасающий, это верно, но не имеющий ничего общего с небытием.

– Везувий, наверное, еще курился…

– Мы даже не взглянули на наш рабочий инструмент. Наш взор приковали серые и черные холмы неопределенных и резких форм, служившие покровом для моей возлюбленной.

– Сколько времени у вас ушло на то, чтобы очистить любимую от лавы, не повредив ей?

– Четыре минуты.

– Четыре минуты! В мое время понадобилось бы четыре месяца!

– Слово «прогресс» не всегда бессмысленно. Зачастую на место ушедшей в прошлое профессии приходят высокие технологии. Археология была упразднена в двадцать втором веке – понятно почему, – за пятьдесят лет до изобретения лаворастворителя. Как следует из его названия, это вещество действует на застывшую лаву так же, как крем для депиляции на волоски на женских ногах.

– Потрясающе. И оно не повреждает хрупкие обломки и изящную мозаику?

– Не более, чем крем нежную кожу. Более того, лаворастворитель не оставляет никаких следов: он испаряется сразу, как только растворится лава.

– Замечательное изобретение.

– Есть одно но. После его применения гору Фудзи пришлось заменить муляжом. И все из-за того, что японцы вбили себе в голову, что их священный вулкан невозможно разрушить, и вознамерились доказать это с помощью науки! Через четыре минуты от Фудзи остался лишь песочный куличик. Японцам пришлось закупить миллиард тонн лавы у бывшей Исландии, чтобы восстановить свой национальный символ.

– Национальный? Я думала, этих понятий больше не существует.

– Японцы стали левантийцами позднее остальных стран.

– А китайцы?

– Китайцы уже составляли девяносто процентов населения Леванта. Им было проще поставить знак равенства между понятиями «китаец» и «левантиец». Их гордость от этого не пострадала. Но вернемся к моей возлюбленной.