Читаем без скачивания Волхвы Скрытной управы. Щит - Михаил Рагимов

А он… Он здесь случайно…

Буривой пошевелил рукой. Болели все мышцы. Ну что за пропасть такая? С трудом вытащил из заплечного мешка жаровник[79], трясущимися пальцами открутил крышку, для удобства покрытую мелкой насечкой, начал жадно глотать горячий напиток. По телу пробежала теплая волна. Хороший взвар у ребят, надо уточнить состав. Силы восстанавливает изумительно.

Все-таки он молодец. Как ни хреново приходится, но светличным работником[80] не выглядит даже рядом с этими лосями. Повезло, что не избавился от привычки выезжать на места в полевой форме. Был бы в парадке…

– Ты как, Бур, держишься? – плюхнулся рядом Беско.

Старший кметь[81] с самого начала похода опекал волхва. Ненавязчиво, но заметно.

– Куда я денусь, – отозвался Буривой.

– Немного осталось. Около часа, и в дело.

«Стрибог» помолчал, тоже глотнул взвара немного и продолжил «подкачку» волхва.

– Не так все страшно. Года два назад гонялись за одними уродами. Так две седмицы толком не спали. Вот тогда умотались, так умотались… Но дело того стоило. Старшего получил. И «Заслава»!

Лютый улыбнулся. Это оказалось единственным движением, не скручивающим тело болью. Беско тот еще трепач и балагур. Всю дорогу пытался поднять настроение подопечного всевозможными историями, продолжая трепаться даже на бегу. И ни малейшей конкретики. Где-то когда-то кого-то. В смысле «уродов», «недоносков», «татей». Ни одной оговорки. И кто из нас скрытник? Но вот знакомое имя…

– «Заслава»?

– Щит Заслава. Чисто наше. Дружинным «за Отвагу» дают. А нам – «Заслава». Самая старая награда Руси. По слухам, чуть ли не Светленом введенная.

Лютый чуть не захлебнулся взваром. Надо же!

– Так у тебя этот щит[82] есть?

– Ага! – снова хлебнул Беско. – Он самый. Правда, без мечей. Посчитали, что за «своих» мечи – перебор. Но тоже неплохо. Главное, дойти…

– Не бойся, выдержу я, – попытался успокоить кметя волхв. – В «Кречетах» служил.

– Насчет «Кречетов» не скажу, особо не сталкивались. А ты – молоток. Переходи к нам. Вручим тебе фиолетовый платок торжественно. Мы все словечко замолвим, без испытаний вручат, как заслуженному…

– Подожди, – перебил Лютый, – а почему фиолетовый? Вы же в защитных ходите.

– Традиция, – пожал плечами старший кметь. – Защитный – для полевых. А для парада – фиолетовый. Раньше, говорят, «Стрибоговы дети» чубы в такой цвет красили. Потом, как стрижки сменили, на голову стали платки повязывать. А цвет остался.

– Странно, я не знал…

– Так мы же самое скрытное из скрытных подразделений! – засмеялся Беско. – И от нас многое в народ не уходит.

– А чего ж ты мне выболтал?

– Тебе теперь можно. Ты с нами в дело идешь! Кстати, две части до выхода.

Буривой, по-стариковски кряхтя, поднялся и начал приседать, разогревая болящие ноги. Иначе в первые минуты успеть за спецназовцами нереально. Рванут же с привала, как будто и не бежали всю ночь…

И через три часа, уже в крутолете, мысли его крутились вокруг услышанного о «Стрибоговых детях». Щит Заслава… Фиолетовые платки… Раньше чубы красили…

Ящур! А откуда вообще взялось слово «фиолетовый»? Привет от Галки Баграновой?

Севернее Киева, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Боль отзывалась в затылке, увесистыми молоточками тюкая в ритм дерганий усталого сердца. В такт из груди рвались надсадные хрипы. Да, друже, отвык ты от настоящих дел. Не в горнице сидеть, вычерчивая стилусом по пергаменту, обмакивая в чернила, собранные из галлов. У русов много дубов. Нет недостатка в материале…

Очередная вспышка боли пронзила с пяток до затылка, заставив тело мучительно изогнуться. Проклятые русы с их гнилыми заборами и всякими настилами, и щепастыми нестругаными досками, кои с презрительным смешком ломаются под не особо-то и тяжелым человеком. Добро хоть, в выгребную яму не провалился, отделавшись лишь подранной до кости ногой. А то было бы не только больно, но и смешно. Тем, кому доставать пришлось бы. Хотя, с другой стороны, могли и сразу копьем пырнуть. Чтобы не пачкаться. Русы гордостью сильны и слабы единовременно…

А так, ушел. Хотя теперь и непонятно, куда податься. Многолетняя работа пошла коту под хвост. Проклятый русин! Сумел перемолотить стольких… Лучше бы эта отрыжка Перуна всех убила! А так… Покалеченные не уйдут. Каждый знает немного, но по отдельности. А все вместе… Вукомил его вел. Подворье на окраине оказалось засвечено, раз успели так быстро. И часа не прошло. Переиграли, вчистую… Дурак! Так и не сумел выбить из себя идиотское зазнайство, вбитое воспитанием. «Свет истинной веры защитит тебя!», «Язычники не могут сравниться в уме с рабами Господа! Никогда не смогут!». Еще как могут. Не Христос же с Перуном умом меряется, а Ираклий с Вукомилом.

Да и, честно говоря, хорошо знавший святые книги Ираклий не сомневался, что скрытника, ведущего себя подобно Христу в человеческом воплощении, Вукомил раскусил бы минут через семь. Или через восемь, если слишком занят. А потом разыграл бы игру. Может, так и произошло в Иерусалиме? Разыграли карту божьего сына римские скрытники?

Ираклий отогнал богохульные мысли. Негоже так ученику самого Стилоса. Хоть и не только духовными делами ведал Великий Никифор, а все же настоятель, никуда от этого не деться. Да и сам Ираклий в монахах ходит. Если верить записям в пергаментах. Впрочем, и службу кое-как отслужит, если припрет. Что, впрочем, не мешает работать еще и на хазар-иудеев, да и германцам иногда кое-что подкидывать. Богу лишние деньги не нужны. А его скрытнику пригодятся…

Ираклий вытер обильный пот, плотной завесой выступивший на лбу. Брезгливо отбросил пропитавшуюся насквозь тряпицу в угол. Шалишь, друже, не тех винишь. Сам же виноват…

Мог же сразу понять, не по зубам тебе эти странные вятичи. И ведь предупреждал Бог, когда девку мерзкую захватить не удалось! Насторожиться надо было. Но тогда единоверцев киевских посылал. Смердов, а не воев. А здесь лучших бойцов отобрал, да еще наемников волынских привлек… Немат именем Христовым клялся, что одним ударом дело кончится. Для Немата так и вышло. Одним ударом. Первым в ад отправился. Но, увы, не последним…

Кое-как, стараясь не тревожить раны, доковылял до полок, заставленных всяческими коробами и заваленных высохшими чуть ли не до звона связками трав.

Прежний хозяин баловался целительством. От него и осталось. Ираклий, сам малость понимающий в лекарском деле, начал поиски нужных ингредиентов. Котелок лежал под лавкой, закопченным днищем кверху. Небольшой таганок стоит рядом, засунутый подальше от неосторожных сапог. Вот и правильно. Не топить же печь ради столь малого объема? Да и посреди дворика разжигать костер особой охоты нет.

Вода вроде как должна быть у входа, в тяжелой бочке, собирающей дождевку. Улыбку с лица стерло неосторожным прикосновением к ноге. Смешно, в самом деле. Почти все киевляне и думать не думают о дожде как источнике воды. В отличие от жителей города Константина. Или тех, кто живет за белоснежными, испепеленными вечным зноем стенами Шаркила. Тут вода течет повсюду. И нет нужды беречь, отмеряя влагу скупыми мерками…

Странный хозяин был у домика, застывшего кривым кубиком из великанской игры, брошенным в траву и забытым. Трава обернулась деревьями, кубик – тайным пристанищем. Здесь не найдут.

Что делать? В Киев дороги нет. Надо уходить домой, в Империю. Принести слухи о русинах, выдав за достоверную информацию, да подкрепить кинжалом, забранным у пленного. Жаль, из него ничего не удалось выбить. Сталь сработает за подтверждение. Авось, за эти сведения простят бездарно потерянную агентуру и отправят служить куда-нибудь в Армению или к картлийцам. Все лучше, чем в поруб к Вукомилу… «Авось…» Ираклий нашел силы улыбнуться. Ты проникся местным духом надежды на удачу. Наверное, слишком проникся…

Закипевший котелок послушно принял два пучка. Щедро всыпанный порошок вздыбил воду маслянистыми пузырями, перевалившими через погнутые края, плеснувшими в жаркое пламя.

Ираклий подхватил котелок, ухватившись за горячий металл через подол рубахи. Отставил чуть в сторону. И завалился на лавку, почуяв скорый приход черноты в глазах. Вроде бы невеликое усилие, но выжало из тела последние силы. Жалкого остатка достало только отхлебнуть не остывшего еще варева. И провалиться в пугающую темноту горячечного сна, обернувшегося темнотой за окном, заставленным мутной слюдяной пластинкой.

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Следующее пробуждение оказалось не в пример болезненнее. Болела не только опухшая нога. Теперь явственно норовила свести в могилу и раскалывающаяся на части голова. Перед глазами все кружилось в разноцветном хороводе кругов….

Ираклий хотел было встать, но не сумел. Удержало что-то в лежачем положении. Скосил правый, незаплывший глаз. Что за шутки нечистого? Кожаный браслет на запястьях и ногах, и цепи, убегающие под низкую лавку.