Мне от одного только перечня имен поплохело.
– Всего вас девять? – сглотнув, проявила я умение считать.
– Дак это лишь сестры, – отмахнулась Лума. Продолжила: – Смотри, Дум закупает продукты, Гум следит за двором и пристройками. На Вуме конюшня. Сум работает вышибалой и следит за порядком. Все при деле!
– Какое разумное распределение труда, – отчаявшись запомнить, польстила я Луме и ее плодовитой и любвеобильной маме. Не отклоняясь от намеченной цели, задала более интересующий меня вопрос: – Кто такой Мгбррыр? – сильно рассчитывая, что без мамашиного предупреждения девушка проколется и приоткроет завесу тайны.
Но Лума была настороже или же действительно ничего не знала, потому что ответила довольно обтекаемо:
– У него с мамой какие-то дела. – Банщица перевела разговор в другое русло: – Пора мыться.
Господи, если бы я знала, ЧТО в ее понимании было «мыться», я бы никогда на это не согласилась! Лучше бы пусть грязь сама кусками отвалилась!
Помните, в старых фильмах встречалось рифленое приспособление для стирки, именуемое стиральной доской? Доводилось видеть? Так вот, зажав меня могучими ручищами, банщица принялась елозить по мне жесткой натуральной мочалкой, как на подобной стиральной доске. Уговоры на нее абсолютно не действовали. С чувством собственной правоты она снимала с меня грязь, ороговевшие клетки, а с ними и кожу, приговаривая:
– Оцени, какая замечательная настоящая баня! Это ж мечта!
На мой полузадушенный писк утопающей: «Лумочка, может, не надо так рьяно показывать? Зайка, ты так вспотела… давай я уж как-нибудь сама помоюсь?» – реакция была однозначно негативной.
Лума вознамерилась поразить меня прелестью и очарованием национального банного дела и заработала мочалкой еще более энергично. Оценив на глазок результат, я пришла к внушающему тревогу выводу – кожи уже почти не осталось, и та тонюсенькая пленочка, все еще косящая под нее, вот-вот порвется и продемонстрирует орчанке отсутствие у меня не только слоя жира, но и собственно мускулов. Пришло самое время принимать отчаянные меры по спасению хрупкой собственной шкуры. И я их решительно приняла. Дождавшись ослабления натиска, я приложила все оставшиеся от предыдущих приключений усилия и вырвалась из загребущих рук Лумы, благо намыленное состояние позволяло. Ускользнув на противоположный конец лохани, я попыталась вылезти в надежде прекратить несанкционированное издевательство над своим грешным телом, которому и так за последнюю неделю досталось с лихвой. Но и тут меня Немезидой настигла радостно улыбающаяся банщица. От зрелища ее буграми перекатывающихся на плечах мышц у меня началась паника. Непроизвольно включилась голосовая сигнализация. Расслабленную атмосферу бани потряс дикий ор:
– Руки прочь от частной собственности! – И, видя, что это не произвело должного впечатления на Луму, перешла на ультразвук: – Буду кричать! Громко и со вкусом! А-а-а-а-а!
Тут дверь в баню распахнулась с пинка и на пороге возник Лелигриэль, дико озирающийся по сторонам в поисках неведомого врага и стискивающий в руке шампур-переросток, который гордо претендовал на звание меча. Углядев меня, всю из себя красивую – то есть чистую, голую и в мыльной пене, он ошеломленно застыл, раззявив буквой «О» свой миловидный рот и дурацки хлопая глазами.
Мне это не понравилось.
Я тут стриптизершей им не нанималась! И вообще, почему все, что случается в последнее время, обязательно происходит через неправильное место? Это у них единственно возможный способ чего-либо достичь? Тогда мне их искренне жалко!
Вывалившись из лохани, я мгновенно пригребла ближайшее полотенце и замоталась в него. Немного успокоившись, повернулась к блондину, отупело рассматривающему мою мокрую особу, и высказалась:
– Зачем ты сюда притащился? Кто тебя звал?
Шартрезовые глаза блондина слегка увеличились в размерах, и он сообщил, оправдываясь с легкой ноткой гордости:
– Ты же кричала! Я пришел тебя спасать!
Точно! Опытным путем установлено – именно в бане мне грозит самая большая в моей жизни опасность! Тазик, наверное, могу на ногу уронить или мылом убиться! О!
«Саид, ты как здесь оказался? – Стреляли…»[12]
– Спасибо! Без сопливых скользко. Разберемся сами. Можешь засчитать себе заочно в эльфийский наградной список зачет за храброе спасение девушки и топать обратно, откуда пришел! – эмоционально высказала ему жертва местной гигиены, придерживая норовящее сползти полотенце.
– Дура! – обиделся эльф, оскорбленный в лучших чувствах. – Я с самыми честными намерениями!
Лума нахмурилась. Ободренная неожиданной поддержкой и вспомнив о прежних обидах, я отобрала у нее мочалку и ловко запулила в блондина, сопровождая криком:
– Сам такой! Извращенец!
– Да ты, подлая предательница… – сделал ко мне шаг Лелигриэль и заткнулся. Остаток фразы утонул в залепившей смазливую физиономию мочалке.
Эльф обиделся не на шутку и, гневно отлепив банную принадлежность от породистого лица, зашвырнул мочалку за спину, принявшись тереть зудящие от попавшего в них мыла глаза. Ругался он при этом громко и замысловато. Я бы сказала – с душой.
Едва не заслушалась потоком эльфийского красноречия, но тут заявился брат пострадавшего в неравном бою с мочалом. Шатен взбешенным лосем вломился в помещение и, не глядя под ноги, тоже устремился на помощь, не ожидая от судьбы подлянки в виде скользкой пакости под ногами. Наступив на сей коварный предмет, второй по счету «спаситель» поскользнулся и, словно на салазках, проехал вперед, с грохотом сметая на своем пути столик с баночками мыла и шампуней и не забыв (кто бы сомневался!) попутно прихватить временно ослепшего братца. («Спасите! Хулиганы зрения лишают!»[13] В роли хулигана выступила я. Раскланиваюсь на бис!)
Остановила их напольный слалом подставка под лохань. В то время, пока ушастые барахтались, пытаясь придать себе устойчивое и, главное, вертикальное положение, Лума всплеснула руками и потопала к месту разгрома своего хозяйства, сокрушаясь на ходу:
– Ой-ой-ой! Сколько убытку! Сплошной разор! Вы что, негодяи, с драгоценными маслами натворили?! О-о-о, лавандовое мыло! А-а-а… душистые бомбочки для ванн!
Милая девушка, внимательно обходя лужи, принялась старательно елозить по полу, горестно собирая тряпкой черепки и потеки мыла, но она не могла предусмотреть явление третьего члена ушастой команды. С резонным вопросом: «Почему шумим?» – на порог ступил Магриэль.
И незамедлительно вляпался в мыльно-шампуневое озерцо.
Почему бы некоторым ушастым предварительно не поглядеть себе под ноги? Наверно, есть уважительная причина, почему два других эльфа в трезвом состоянии валяются на полу, пытаясь разобраться, где чьи конечности, и не имея возможности расцепиться. Но нет же! Героизм в глазах, и вперед, с безумным блеском во взоре!
Вот этот блеск его и подвел… Проехался бедняга аж до своих будущих родственников. Но ему не повезло больше, чем им. По дороге он прихватил Луму. Глядя на это сказочное зрелище: многотонная Лума, завывающая от неожиданности, верхом на брюнете с ветерком врезается в скромную кучку из двух эльфов, – я начала истерически подхихикивать.
Около лохани образовалась мешанина из неприлично ругающихся тел. Кучу наверху украшала собой орчанка, которой вообще было невдомек, как она там оказалась. Украшение оглушающе завывало:
– Мамочка, домовые! Спасите!
Вместо мамочки на душераздирающий крик о помощи примчался давешний сморчок и с воплем: «Не боись, сейчас! Я непременно спасу тебя, доча!» – ворвался в куча-малу. Уж не знаю, по какой причине – может быть, хватило его «птичьего» веса, но лохань зашаталась. Я уже полегла скошенной травой, изнемогая от хохота. А крепкая дубовая лохань покачнулась и перевернулась на головы честной компании, сначала окатив водой, а потом и накрыв сверху.
Вопли раздавались уже изнутри, хоть глухо, но часто и разнообразно. Выражения были такие продуманные, сказочно-завернутые, что следовало бы их записать и переложить на музыку.
Вцепившись двумя руками в сползающее полотенце, я уже ржала в голос, представляя себе в красках, как моих эльфов отутюжит внутри Лума, и радуясь заслуженно настигшему их возмездию. Так им и надо! Говорила я – сто раз аукнется им моя мешочная поездка в город!
В итоге на шум в баню явились Мума с Мыром. Полюбовавшись на творящееся безобразие, гиганты покачали головами и без единого слова засучили рукава, принявшись расчищать пенно-косметические завалы. Для начала, поднатужившись, они вдвоем поставили лохань на положенное место. Открывшаяся картина впечатляла своим художественным размахом: на накиданных как попало и переплетенных друг с другом эльфах восседала яростная амазонка Лума, сжимая в объятиях отчима, но почему-то вверх ногами.
