Читаем без скачивания Проклятая игра - Клайв Баркер

Он вдохнул воздух. Они практически ничем не пахли – только запах юного тела и земли.

– Почти не пахнет.

– Хорошо, – сказала она. – Я думала, я теряю свои чувства.

Она безразлично уронила пучок на землю.

– Ты не против, что я тебе мешаю?

Она наклонила голову.

– Мешай всему, чему хочешь, – ответила она.

Загадочность ее манеры подействовала на него сильнее, чем всегда; она постоянно говорила так, словно у нее в мыслях была какая-то своя шутка. Он стремился присоединиться к этой игре, но она казалась слишком закупоренной, жестко спрятанной за стеной хитрых улыбок.

– Я полагаю, ты слышала собак прошлой ночью, – сказал он.

– Не помню, – ответила она, нахмурившись. – Может быть.

– А кто-нибудь говорил тебе что-нибудь об этом?

– А почему они должны были?

– Не знаю. Я просто подумал...

Она избавила его от этого неудобства легким, но сильным кивком головы.

– Да, если хочешь знать. Перл сказала мне, что был нарушитель. И что ты напугал его, правда? Ты и собаки.

– Я и собаки.

–А кто из вас откусил ему палец?

Сказала ли ей об этом Перл, или это был старик. Кто соизволил рассказать ей об этой жестокой детали? Были ли они сегодня вместе в ее комнате? Он прервал картину, прежде чем она возникла в его голове.

– Это Перл сказала тебе? – спросил он.

– Я не видела старика, – ответила она, – если это то, к чему ты ведешь.

Его мысль сжалась – это было сверхъестественно. Она использовала даже его фразеологию. Она назвала его «старик», а не «Папа».

– Может, прогуляемся к озеру? – предложила она, хотя ей было явно все равно, каким путем идти.

– Отлично.

– Знаешь, а ты был прав насчет голубятни, – сказала она. – Она отвратительна, когда такая пустая. Я никогда об этом не думала. – Картина опустевшей голубятни явно нервировала ее. Она поежилась под своим толстым пальто.

– Ты бегал сегодня? – спросила она.

– Нет. Я слишком устал.

– Это было плохо?

– Чтоименно плохо?

– Ночью.

Он не знал, как начать ответ. Да, конечно, было плохо, но, даже если бы он доверился ей достаточно, чтобы описать то, что он видел – а в этом он сильно сомневался, – его словарь был слишком жалок для этого.

Кэрис молчала, пока озеро не показалось перед ними. Маленькие белые цветы покрывали траву под их ногами. Марти не знал, как они называются. Она изучала их, когда задала вопрос:

– Это просто другая тюрьма, Марти?

– Что?

– Быть здесь.

У нее была та же проницательность, что и у отца, без сомнения. Он совсем не ожидал вопроса, который шокировал его. Никто на самом деле ни разу не спросил его, как он себя чувствует, с тех пор, как он прибыл сюда. Конечно, не из поверхностного интереса к его благополучию. Возможно, в конечном итоге, он сам мог спросить себя об этом. Его ответ – когда он последовал – был колеблющимся.

– Да... наверное, это все еще тюрьма, хотя... я не слишком-то задумывался об этом... то есть, я не могу просто встать и уйти в любое время, правда? Но это не сравнимо... с Вондсвортом... – его словарный запас снова подвел его, – ...это просто другой мир.

Он хотел сказать, что он любит деревья, огромное небо, белые цветы, по которым они шагали, но он знал, что такие выражения будут выглядеть тяжелыми в его устах. У него не было сноровки в такого рода разговорах, как у Флинна, который мог изъясняться стихами, словно это был его второй язык. Как он обычно заявлял, такая болтливость – от его ирландской крови. Все, что Марти мог сказать, это:

– Я могу бегать здесь.

Она пробормотала что-то, что он не смог расслышать; может быть, просто согласие. Что бы это ни было, его ответ, казалось, удовлетворил ее, и он почувствовал, как злость, с которой он начал, сопротивляясь ее умным речам и ее тайной жизни с Папой, исчезает.

– Ты играешь в теннис? – снова из ниоткуда спросила она.

– Нет и никогда не играл.

– Хотел бы научиться? – предложила она, повернувшись вполоборота к нему и усмехаясь. – Я могу тебя научить, когда потеплеет.

Она выглядела столь хрупкой для физических упражнений; постоянная жизнь на грани, казалось, утомляла ее, хотя на грани чего —он не знал.

– Научишь – буду играть, – сказал он, радуясь их новому договору.

– По рукам? – спросила она.

– По рукам.

И ее глаза, подумал он, так темны; неясные, двусмысленные глаза, которые иногда, когда ты меньше всего этого ожидаешь, глядят на тебя с такой прямотой, что кажется, что она срывает покровы твоей души.

И он не красавец, подумала она, он давно уже перестал быть им и теперь бегает, чтобы поддерживать себя в форме, потому что боится, что иначе он начнет расплываться. Возможно, он просто самовлюбленный нарцисс – могу поспорить, что он стоит перед зеркалом каждый вечер и смотрит на себя, страстно желая остаться этаким красавчиком-мальчиком, вместо того чтобы быть крепким и мужественным.

Она уловила его мысль, ее мозг легко поднялся над ее головой (по крайней мере, она так себе это представляла) и поймал ее в воздухе. Она делала так постоянно – с Перл, с отцом, – часто забывая, что другие люди не обладают такими способностями, чтобы так нахально подслушивать.

Мысль, которую она поймала, была такой: Я должен научиться быть мягким;или что-то вроде этого. Он боялся, что она умчится, господи Боже! Вот почему он был такой чертовски противный, когда он был с ней, и такой осторожный.

– Я не собираюсь обрывать это все, – сказала она, и он почувствовал, как у него начинает краснеть шея.

– Извини, – ответил он. Она не была уверена, признал ли он свою ошибку или просто не понял ее фразу.

– Не нужно обращаться со мной, как с ребенком. Я не хочу этого от тебя. Я и так все время это получаю.

Он метнул на нее печальный взгляд. Почему он не верил тому, что она говорила? Она подождала, надеясь на какой-нибудь намек, но его не последовало, даже самого неопределенного.

Они подошли к плотине, которая образовывала озеро. Она была высокой и бурной. Здесь тонули люди, как ей говорили, пару десятилетий назад, прямо перед тем, как Папа купил поместье. Она стала рассказывать об этом и об экипаже с лошадьми, попавшими в озеро во время шторма; она говорила, не слушая себя, а только думая, как пробиться сквозь эту его вежливость и мужественность к той части, которая могла быть ей нужна.

– А экипаж все еще здесь? – спросил он, глядя на колышущуюся воду.

– Наверное, – сказала она. История потеряла свое очарование.

– Почему ты мне не доверяешь? – прямо спросила она.

Он не ответил; но он явно боролся с чем-то. Выражение хмурой озадаченности на его лице сгустилось до испуга. Черт, подумала она, я действительно как-то все испортила. Но это уже было сделано. Она спросила его напрямик и была готова услышать самое плохое.