Матфей сначала превратил этот образ в нечто совершенно иное, как-то не страдает.
Как, спрашивает далее апологет, можно объяснить в другом случае, что столь разнородное повествование образовалось из отрывка и ВЗ, который первоначально имел совершенно иной смысл? Как вообще возможна такая деривация повествования, учитывая полное различие между двумя сторонами? На этот вопрос Штраус отвечает, что неудачная комбинация происходит от того, что евангелисту «давали много повествований без принадлежащего к ним ключа» и что теперь он имел несчастье «иногда даже пробовать не тот ключ». Однако это объяснение ошибочно уже в своей предпосылке, если исходить из того, что Матфей составил свою предысторию из отдельных доступных ему рассказов. Вифлеемское детоубийство предполагает сообщение о прибытии волхвов в Иерусалим, а значит, и почитание их, и поэтому не могло быть написано ни как самостоятельное повествование, ни как тема отдельной саги. Да и какой интерес могла вызвать легенда о пребывании святого младенца с родителями в Египте, которая могла возникнуть в отдельных случаях и так долго сохраняться в традиции общины — кто знает, как долго? — пока она не попала к Матфею и не соблазнила его показать свое искусство толкования с самой слабой стороны? Так что будьте осторожнее в своих аргументах, добрый апологет, ибо вы не заслуживаете доверия своим знанием истории, когда показываете, что евангелист добавил к какому-то отрывку своего повествования отрывок, настолько далекий от текста, что ясно, что он не мог сделать его настолько изобретательным, чтобы образовать этот отрывок из него. А именно: вы замечаете, куда мы хотим и куда идем? Те отдельные черты повествования, как, например, вифлеемское детоубийство и бегство в Египет, евангелист не получил из традиции, не извлек их из отрывка Тлихция. Скорее, они возникли у него в результате развития предполагаемой коллизии, а пророчество из Ветхого Завета предстало перед ним как таковое в виде приложения или связи, пусть и внешней.
Тем не менее, не перестанем ли мы с самым беспристрастным изумлением спрашивать, как могло случиться, что Матфей составил рассказ, столь сильно отличающийся от рассказа Луки? Мы доказали это, и у нас еще будет случай показать, какие изменения претерпели рассказы Марея при Луке и какие новые фигуры Матфей создал из творений своих предшественников.
У нас совсем другая забота, и мы не хотим ее скрывать. Лука поставил отдельные прекрасные творения на место рассказов, найденных им у Марка, Матфей еще богаче новыми счастливыми композициями. Но оба они не привели свои новые фигуры в совершенную согласованность ни между собой, ни с тем, что они сохранили у Марея. Насколько счастливее они были бы при разработке предыстории! Лука с самого начала создает округлое целое, чего ему не удалось повторить в своем Евангелии, а Матфей, который берет зачатки своей предыстории у Луки, позволяет себе так мало ее нарушать, что образует новую связную композицию, чего ему не удалось повторить в такой степени в оставшейся части своего труда. То есть вы должны оставаться авторами этих предысторий? Они были и остаются eö. Всему свое время: когда они писали, это было как раз то время, когда христианское самосознание углубилось, как во времена Марея, в свои предпосылки и стремилось уловить и представить их в единственно доступной ему форме, в форме предыстории своего Господа. Для этой задачи время было творческим; Лука и Матфей были захвачены силой нового инстинкта воспитания и в наиболее совершенной форме передали то, чего требовало их время.
§ 11. Хронологическое примечание.
Тем, кто настолько жестко и мягко настроен, кто способен испытывать столь разные чувства в один и тот же момент, что у них нет оснований оказывать Луке доверие, в котором они отказывают Матфею, будет полезно еще раз напомнить о хронологии в Писании Первого.
Матфей не стал углубляться в эту область и даже не захотел воспользоваться информацией, предоставленной его предшественником. Прежде всего, у него не было того интереса к хронологии, который, видимо, был у его предшественника, поскольку он не включил рассказ об истребителе в предысторию, а значит, не испытывал острой необходимости определить хронологическую связь между появлением двух мужчин. Тогда его размышления настолько преимущественно направлены на определенную сторону содержания, что все остальные соображения становятся для него безразличными и исчезают. Ибо он озабочен тем, как соотносятся история о Мессии и учение ВЗ, как соотносятся эти два человека. В последней части предыстории, после того как он уже напомнил нам о пророчестве о будущей славе Вифлеема, он показал эту связь как совершенное соответствие между пророчеством и его исполнением в отношении местностей, где происходит священная история, и, наконец, он также показал, почему Божественное дитя должно было прийти в Назарет. Для него этого было достаточно, причем настолько, что он даже забыл о размышлениях о времени, а прелюдию к рассказу Марка, за который он теперь берется, оформляет словами: «В те дни пришел Иоанн Креститель». Ему достаточно знать, что Иисус был в Назарете во время появления Иоанна Крестителя, и, приведя в порядок топографию, он забывает сориентировать читателя и по времени.
Лука поступает иначе. Согласно его предыстории, Креститель был на полгода старше Иисуса, и он также указал год рождения Крестителя, а именно год, когда во время правления Квириния была произведена первая оценка иудейской земли. Теперь следует ожидать, что он, в момент перехода от предыстории к изложению сказки, также сообщит, в каком веке и в каком году мировой истории появился Иисус и его предшественник. Так, он действительно говорит, что Креститель явился «в пятнадцатый год царствования Тиберия, когда Понтий Пилат был правителем в Иудее, Ирод — тетрархом в Галилее, брат его Филипп — тетрархом в Иудее, Лисаний — тетрархом в Авилине, и когда Анна и Каиафа были первосвященниками». Известная гипотеза Шлейермахера, которой следует и Гфрёрер ", о том, что эта хронологическая заметка принадлежит «Записке» об Иоанне Крестителе, которую Лука использовал для предыстории, и что поэтому она должна «обозначать начало деятельности не Иисуса, а Крестителя», уже не стоит на нашем пути. Если Шлейермахер считает, что Лука предпочел бы определить появление Христа хронологически, то мы уже ответили, что для Луки определение времени появления Крестителя одновременно определяло и начало деятельности Иисуса хронологически, так же как он считал, что точно указал возраст появления Крестителя, когда говорит, что Иисусу было около тридцати лет, когда он начал свою общественную деятельность. По его мнению, несомненно, что Креститель должен был появиться на сцене лишь на очень короткое время, чтобы указать на
