— Всю ночь он ходит взад и вперед по комнате; что с ним случилось? Гарри, узнайте, что с ним случилось, — твердила леди Каслвуд своему юному родственнику. — Он отправил три письма в Лондон, — сказала она в другой раз.
— Да, сударыня, к своему стряпчему, — отвечал Гарри, который знал об этих письмах и даже видел одно из них, где речь шла о намерении милорда сделать новый заем; и когда молодой человек попытался отговорить своего покровителя, милорд отвечал, что "деньги нужны ему для уплаты старого долга, сделанного под залог имущества, которое теперь необходимо освободить".
Что до денег, леди Каслвуд нимало не тревожилась. Любящую женщину редко огорчают денежные затруднения; в самом деле, трудно доставить женщине большее удовольствие, нежели потребовать, чтобы она заложила свои драгоценности ради любимого человека; помнится, мистер Конгрив, говоря о лорде Мальборо, утверждал, что причина успеха, которым милорд в молодости пользовался у женщин, коренится в том, что он брал у них деньги. "Не всякий мужчина способен ради них на такую жертву", — говаривал мистер Конгрив, бывший недурным знатоком известной части прекрасного пола.
Каникулы Гарри Эсмонда приближались к концу, и он, как уже было сказано, готовился воротиться в университет, где по истечении последнего семестра ему предстояло получить диплом и принять духовный сан. Он вступал на этот путь не из благочестивых побуждений, как подобало бы человеку, готовящемуся посвятить себя исполнению столь священных обязанностей, но скорее следуя трезвому голосу благоразумия, побуждавшему его избрать именно это занятие. Он рассудил, что обязан всем семейству Каслвуд и что нигде ему не может быть лучше, чем вблизи от них; что он может быть полезен своим благодетелям, почтившим его глубоким доверием и искренней привязанностью; что может помочь в воспитании наследника титула, находясь при нем в качестве наставника; что может по-прежнему быть другом и советником своего покровителя и своей дорогой госпожи, которым угодно было утверждать, что он всегда для них останется таковым; и, отказавшись от всяких честолюбивых мечтаний, зревших, быть может, в глубине его души, он надеялся утешиться мыслью, что жизнь его отдана на служение тем, кто для него всего дороже. И в самом деле, госпожа его не раз говорила, что не хотела бы расстаться с ним, а ее воля была для него законом.
Для леди Каслвуд последние дни этих памятных каникул ознаменовались радостным событием: в одно прекрасное утро милорд, прочтя письма, полученные из Лондона, заметил, как бы вскользь, что милорд Мохэн отправился в Париж и намерен предпринять длительное путешествие по Европе; и хотя известие это не сняло, видимо, тяжести с души самого лорда Каслвуда и не изменило его поведения, супруга его, избавившись от причины своих тревог, приободрилась и повеселела и всеми доступными ей средствами утешения стремилась вернуть милорду былое благодушие и рассеять его мрачные мысли.
Сам он в объяснение их ссылался на нездоровье и объявил, что желает посоветоваться с врачом, для чего намерен съездить в Лондон и повидать доктора Чейна.
Было решено, что его милость и Гарри Эсмонд до Лондона доедут вместе; и в понедельник утром, октября 10-го дня 1700 года, оба они тронулись в путь. Накануне день был воскресный, но из-за сильного дождя семейство не поехало в церковь; и милорд сам прочел в кругу своих домашних вечернюю молитву, сделав это с необычной теплотой и глубоким чувством, особенно проникновенно, как показалось Гарри, произнес он слова прощального благословения. А перед тем как всем разойтись по своим комнатам, он обнял и поцеловал жену и детей с большей нежностью, нежели обычно склонен был выказывать, и с душевным жаром, воспоминание о котором впоследствии служило немалым утешением его близким.
Поутру сели на лошадей (после прощаний, не менее нежных, нежели накануне), ночь провели на постоялом дворе и к вечеру следующего дня прибыли в Лондон, причем лорд Каслвуд сразу направился в "Трубу", гостиницу в Кокпите близ Уайтхолла, где милорд привык останавливаться еще со времен своей молодости, когда у джентльменов из военного сословия в обычае было заезжать на это подворье.
Час спустя после их прибытия (из чего следует, что все это было условлено заранее) явился из Грэйз-Инн поверенный его милости, и, полагая, что, быть может, лорду Каслвуду угодно переговорить с ним с глазу на глаз, Эсмонд хотел было удалиться; однако милорд сказал, что разговор будет недолог, и представил Эсмонда стряпчему, который вел все дела семейства Каслвуд еще при жизни старого лорда. После этого гость сообщил, что деньги были выплачены им, согласно желанию милорда, в тот самый день лично лорду Мохэну в его доме на Боу-стрит, что его милость выразил некоторое удивление, ибо, по его словам, подобные расчеты между джентльменами не принято производить через стряпчих; но тем не менее тут же возвратил долговую расписку милорда виконта, каковою эго милость может теперь располагать по собственному усмотрению.
— А я думал, что лорд Мохэн в Париже! — воскликнул мистер Эсмонд в великой тревоге и изумлении.
— Он вернулся по моей просьбе, — сказал милорд виконт. — Нам нужно свести кое-какие счеты.
— Но я надеюсь, что теперь они уже закончены, сэр, — сказал Эсмонд.
— О, вполне, — отвечал тот, в упор поглядев на молодого человека. — Как тебе известно, я проиграл ему деньги, и он не раз напоминал мне о них. Теперь же долг уплачен сполна, и мы в расчете, и можем встретиться снова добрыми друзьями.
— Милорд! — воскликнул Эсмонд. — Я вижу, что вы обманываете меня и что между вами и лордом Мохэном произошла серьезная ссора.
— Ссора! Какие пустяки! Сегодня же вечером мы будем вместе ужинать и пить вино. Всякий бы приуныл на моем месте, проиграв такую сумму. Но теперь долг уплачен, и мне больше не из-за чего сердиться.
— Где мы будем ужинать, сэр? — спросил Гарри.
— Мы! В иных случаях следует прежде дождаться приглашения, — сказал милорд виконт, смеясь. — Ты отправляйся на Дьюк-стрит, поглядеть мистера Беттбртона. Ведь ты любишь театр, я знаю. Я же тем временем займусь своими делами, а утром мы вместе позавтракаем со всем возможным аппетитом, как говорится в комедии.
— Клянусь небом, милорд, я не отстану от вас весь сегодняшний вечер, возразил Гарри Эсмонд. — Мне кажется, я знаю о причинах вашей ссоры. Но даю вам слово, все это пустое. В тот самый день, когда с лордом случилось несчастье, я говорил с ним об этом. Я знаю, что ничего, кроме праздного волокитства, там не было.
— Ты знаешь, что ничего, кроме праздного волокитства, не было между лордом Мохэном и моей женой, — произнес милорд громовым голосом, — ты знал об этом и не говорил мне?
— Я знал об этом больше, чем сама моя дорогая госпожа, сэр, в тысячу раз больше. Откуда было ей, невинной, как дитя, понять истинный смысл любезностей опытного негодяя?
— Значит, ты признаешь, что он негодяй и хотел отнять у меня жену?
— Сэр, она чиста, как ангел! — воскликнул юный Эсмонд.
— А разве я хоть словом упрекнул ее? — заревел милорд. — Разве я когда-нибудь сомневался в ее чистоте? День, когда мне пришла бы подобная мысль, был бы ее последним днем. Думаешь, я заподозрил что она сбилась с пути? О нет, в ней слишком мало страсти для этого. Она не грешит и не прощает. Я знаю ее нрав — и вот теперь я потерял ее; а я люблю ее теперь в десять тысяч раз больше, чем прежде, да, да, клянусь небом, больше, чем когда она была молода и хороша, как ангел, и когда она улыбалась мне из окна старого отцовского дома, где по целым часам ждала моего возвращения с охоты, а я не раз бросался к ее маленьким ножкам и, спрятав лицо в ее коленях, плакал, как ребенок, и клялся, что исправлюсь и больше не буду ни пить, ни играть, ни волочиться за женщинами; когда все мужчины при дворе были без ума от нее, когда она с ребенком на руках казалась прекрасней, чем мадонна в Капелле Королевы. Я знаю, я ее не стою. Но, бог ты мой, много ли на свете таких, как она? Ей было скучно и тяжело со мной, я это очень хорошо знаю. Я не умел разговаривать с ней. Вы, книжники и умники, вы умели, а я нет — и я чувствовал, что не умею. Да что! Когда ты был пятнадцатилетним мальчишкой, я, бывало, слушая, как вы с ней рассуждаете о ваших стихах и книгах, приходил в такую ярость, что готов был удавить тебя. Но ты был славным мальчиком, Гарри, я всегда любил тебя, ты знаешь это. И я чувствовал, что она не принадлежит мне, и дети тоже. И я старался забыться, и пил, и играл, и пускался на всяческие безумства со злости и отчаяния. А теперь вот явился этот Мохэн и сумел ей понравиться, я знаю, что он сумел ей понравиться.
— О нет, нет, сэр, клянусь вам, вы заблуждаетесь! — воскликнул Эсмонд.
— Она получает от него письма! — вскричал милорд. — Вот, смотри, Гарри! — Он вытащил листок бумаги, на котором темнело кровавое пятно. — Это выпало из его платья в тот день, когда он разбился. Один из конюхов подобрал это и передал мне. Вот как он изъясняется тут на своем распроклятом балаганном наречии: "Божественная Глориана! Зачем столь холоден ваш взгляд, когда вы смотрите на вашего раба, который боготворит вас? Ужели зрелище моих страданий в вас не рождает сочувствия? Ужели вы дали обет не отвечать на послания, писанные кровью моего сердца?" Видишь, он не один раз писал ей.
