— Да, но…
— Что — но?
— Мой господин, — огрызнулась она.
— Ты очень неспособная ученица. Но тогда от такой глупой, как ты, ничего хорошего и ожидать нельзя.
— Я не глупая, мой господин.
— Разве? А ты не думаешь, что это было глупо с твоей стороны пытаться украсть у меня ребенка?
— Не глупо, — произнесла она, — очень нехорошо, но у меня не было выбора.
— Никто не приставлял тебе к горлу нож, — резко произнес он.
Ее предупредили, чтобы она не оправдывалась перед ним. А сейчас он был рассержен и не стал бы ее слушать, если бы она попыталась объясниться. Но она не смогла промолчать.
— Вы хорошо знаете, так же как и я, что я не крепостная, лорд Уоррик. Если бы я ею была, я бы, без всякого сомнения, согласилась бы со всем, что вы сказали, и даже, вероятно, по-другому воспринимала ваши ви… визиты среди ночи. От того, что вы назвали меня крепостной, я ею не стала, не воспринимаю окружающее иначе, не могу согласиться с тем, что вы называете «привилегиями».
— Тебе очень нравится рассказывать мне, что у тебя не было выбора. Ты что, думаешь, у тебя сейчас есть выбор?
— Тогда вам придется снова заковать меня в цепи, — уверила она его. — Добровольно я никогда не приду к вам в постель.
Он грубо рассмеялся от ее уверенности.
— Те цепи были для твоей же пользы, а не моей, женщина. Мне было предпочтительнее, чтобы ты сопротивлялась, так как мне не нужна была твоя уступчивость. Совсем наоборот — мне нужна была твоя ненависть и твой позор в тот момент, когда ты наконец поддалась мне. Может быть, мне даже удастся заставить тебя умолять меня вернуть то время и сделать то, чего ты не хочешь.
При этих словах она побледнела, хотя из-за тусклого освещения он и не увидел этого. Она ясно помнила тот последний раз в его постели, когда он, играя с ней, довел ее до такого неистовства, что она, если бы не кляп во рту, была готова умолять его, чтобы он взял ее. А это было бы более унизительным, чем все остальное, вместе взятое. Но тогда она была скована цепями и не могла противостоять всем его интимным ласкам. Без цепей она станет сопротивляться, и ему не удастся довести ее до такого состояния, чтобы она испытала желание принадлежать ему. Никогда.
Взбудораженная этими мыслями, она едва не заявила Уоррику, что это у него не получится. Это, конечно, было бы глупейшей ошибкой, так как он, конечно, стал бы доказывать обратное. В этот момент ее желудок громким урчанием нарушил молчание. Ровена, однако, не смутилась, хотя глаза Уоррика тут же уперлись в ее живот.
— Когда ты в последний раз ела? — требовательно спросил он.
— Сегодня утром.
— Почему? У тебя было много времени…
— До вашего купания у меня его не было, а после него мне просто захотелось спрятаться и зализать раны.
— Ты больше не сможешь обвинить меня в том, что пропустила обед. Мне все равно, будешь ли ты морить себя голодом в будущем. Но тебе придется повременить с этим сейчас, пока в твоем чреве находится мой ребенок. На твоих костях очень мало мяса, и, если ты еще хоть раз пропустишь еду, я изобью тебя.
Хотя вид у лорда Уоррика был весьма решительный, но произносил он свою очередную угрозу так торопливо, что она не вызвала у нее сильного страха.
— У меня нет намерения умереть от голода, чтобы избежать вашего отмщения.
— Хорошо. Ты должна понять, что его невозможно избежать, особенно тебе. Теперь пошли…
— Я возвращаюсь в свою собственную постель.
— Ты пойдешь со мной. Разве я не предупреждал о том, что меня нельзя перебивать?
— Предупреждали. Но так как вы сами не придерживаетесь этого правила, я не думаю, что вам хочется, чтобы вас считали лицемером и чудовищем.
Мрачная улыбка опять появилась на его лице. И действительно, эта улыбка была более пугающей, нежели его угрозы, так как до настоящего момента она предшествовала большинству из его наказаний.
Он сделал шаг вперед, она шаг назад.
— Уж не думаешь ли ты убежать от меня, — усмехнулся он.
Она выпятила вперед подбородок;
— А почему бы и нет? Вы в любом случае собираетесь наказать меня. И мне ничего не остается, как быть более проворной, чем вы, неотесанная деревенщина.
Прежде чем он сделал шаг, чтобы схватить ее, она вихрем промелькнула мимо него по направлению к винтовой лестнице в конце коридора. Если она сможет достичь Парадного зала, то будет множество мест, где она сможет укрыться, даже спрятаться среди слуг, находящихся там. Она намеревалась далее добраться до кладовых в подвале.
Она бежала, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Но звук ее тяжелого дыхания не заглушил раздававшихся за ее спиной проклятий. Внизу лестницы послышался металлический скрежет, она замешкалась, оступилась и шлепнулась на ступеньки.
Человек, преградивший ей путь, в одной руке держал свечу. В другой у него был обнаженный меч. По возрасту он был не старше ее, только на локоть выше.
У Ровены не было времени сообразить, как проскочить мимо меча и молодого человека. Ее подняли с пола, и Уоррик скомандовал:
— Убери это в сторону, Бернард, и пойди разбуди повара.
Но как только юноша, как ему было приказано, ушел, жесткий тон Уоррика сменился на угрожающий шепот, и он произнес ей в ухо:
— Если ты, женщина, прежде заслуживала наказания, то сейчас ты его заработала. Но сначала я накормлю тебя.
Глава 22
Без пылающей печи и множества факелов, разгонявших тени, кухня выглядела мрачновато. Живший в ней кот-крысолов жалобно зашипел и опрометью скрылся за колодцем. Повар что-то мямлил о том, что ему нарушили сон, а Бернард, держа факел в высоко поднятой руке, светил ему. Уоррик держал Ровену на руках, и каждый раз, когда она пыталась шевельнуться, он думал, что она старается освободиться, и еще крепче сжимал ее. Затем он усадил ее на стул, и Ровена увидела на столе огромное количество прекрасной — на любой выбор — еды. Все закуски были холодными, но все равно соблазнительны для пустого желудка. Половина булки, оставшейся после завтрака, до сих пор сохранила свою свежесть, так же как и намазанное на нее масло. Перед ней лежал толстый кусок ростбифа, стояло блюдо с заливным из телячьих ножек, здоровенный кусок макрели, посыпанный мятой и петрушкой. Не хватало только соуса из щавеля, который подавали на обед. Большой ломоть сыра, маринованный горошек, яблочный пирог и большая кружка эля завершали открывшуюся перед ней картину.
— А куропаток не осталось? — спросил Уоррик повара, когда Ровена принялась за еду.
— Только одна, мой господин, но леди Беатрис попросила, чтобы ей подали ее утром…
Уоррик перебил его:
— Принеси ее. Моя дочь, так же как и все мы, может съесть утром то, что будет приготовлено. А эта женщина очень голодна.
