наверняка знаете? — уже я осуждающе посмотрел на них.
— При чем тут это?
— Ставлю динар против ста, что в Албании тоже есть группировки, как и у нас.
Товарищи члены ЦК тут же вспомнили о боданиях со «стариками». А я продолжил:
— Этот самый Мехмет Шегу…
— Шеху, — поправил Лека.
— Да хоть Хуху. Он с кем блокируется?
— С Ходжой. С Энвером, — одновременно объяснили Джилас и Йованович.
О, знакомое имя! Тот еще перец вырастет, а чайники надо душить, пока они паровозами не стали.
— Вокруг него сильная группа, — пояснил расстановку Лека. — Почти все мусульмане, почти все выходцы из богатых семей… Очень любит власть…
Он замолк, не договорив, начал энергично тереть подбородок ладонью.
— А есть те, кто на вас ориентируется?
— Кочи и Панди, — тут же выдал государственную тайну Лека. — Кочи Дзодзе, заместитель председателя Временного правительства и Панди Кристо, начальник разведки.
Из неведомых глубин памяти всплыл стишок:
Жили-были два троцкиста —
Кочи Дзодзе, Панди Кристо.
А теперь почили в бозе
Панди Кристо, Кочи Дзодзе.
Я замер и выставил вперед руку с поднятым указательным пальцем, чтобы меня не сбивали с мысли. Откуда я это помню? Родители? Нет. Книги? Нет. Дед! Он пел мне черногорские колыбельные и те немногие песни, которые выучил на русском. Точно, мама еще ругалась, что ребенку, то есть мне, такого слушать не надо.
Уже легче, получается, что этих персонажей обвинили в троцкизме… На всякий случай спросил:
— Троцкисты?
— С чего вдруг? — удивился Милован. — Оба члены Политбюро ЦК.
Я опять выставил палец. Значит, они еще не троцкисты, а это любимое политическое обвинение при товарище Сталине — Иосипа Францевича тоже троцкистом величали после ссоры… Почили в бозе наверняка не сами, а секир-башка им сделали. И хорошо еще, если расстреляли, нравы в Албании от «социалистической законности» отстояли весьма далеко. Ребята из Косово, воевавшие вместе с нами в девяностых, рассказывали, что там послевоенными репрессиями дело не ограничилось. Были еще несколько волн, до самой смерти Ходжи, когда под раздачу попадали вроде бы ближайшие соратники. И говорили, что Энвер мог попросту застрелить опального прямо на заседании ЦК или правительства. Даже если привирали — такие страшилки не на пустом месте растут.
— Думаю, что Арсо прав.
Милован начал набирать воздуха для отповеди, но я опередил:
— Только не самим. Вот эти Кочи-Панди, помочь, подсказать, дескать, мусульманско-феодальная группировка Ходжи и с этим… как его, дьявола?
— Шеху.
— Да, Шеху. Применяет троцкистские методы, неоправданно форсирует коллективизацию нарушает принципы единого фронта и вообще, что там у вас в числе самых страшных обвинений?
— Уклоняются от генеральной линии… — зачарованно пробормотал Милован.
А Лека пнул меня кулаком в плечо:
— Ну ты и жук!
— С кем поведешься, у того и наберешься, — вернул я толчок.
— Из командования я бы опирался на Петрита Думе, Рахмана Парлаку и Сейко Теме, — тут же приступил к планированию Арсо.
Я воспользовался паузой, выскользнул с террасы и отправился проверить женское общество, где меня немедля засыпали комплиментами Альке — какая она молодец, как все правильно делает, что у нас непременно будет сын, который обязательно вырастет юнаком. Алька устало улыбалась, но принимала все сказанное с удовольствием, поглаживая живот.
На террасе же неведомая сила (хотя скорее всего, Милуша) убрала пустые чашки и вытряхнула пепельницы, а гости, прихлебывая свежесваренный обжигающий кофе, уже обсуждали перспективы демократии.
— Во Франции коммунисты готовы объединится с социал-демократоами и социалистами, — вещал Милован. — Шестьсот тысяч подпольщиков и партизан неизбежно либо перевоспитают, либо переварят рыхлые полулиберальные партии.
— Ну, это как у нас. Полумилионная армия, практически идейно однородная, — при этом Иво снисходительно посмотрел на меня, а остальные понимающе улыбнулись.
— Я у вас вроде лакмусовой бумажки, меня беречь надо! А то оторветесь от народа и не будете знать, о чем простые люди думают.
— Это ты-то простой? — заржал Лека. — Сабуров фон Таубенберг? Ой, не смеши, у меня и так губа треснутая…
— Вот когда коммунисты в меньшинстве, — гнул свое Милован, — но активны и дееспособны, размежевание необходимо и чем скорее, тем лучше.
— Ну да, меньше придется арестовывать товарищей по вооруженной борьбе, — кинул взгляд со своей колокольни Лека.
— Это почему же? — не сразу въехал я.
— Ну, если они выйдут из коалиции, то перестанут быть товарищами, — глубокомысленно заметил Лека, — и станут врагами.
— Все бы вам врагов плодить, нет бы сделать из них союзников.
— И как же? — ехидно полюбопытствовал Иво.
— Да как товарищ Сталин сделал союзников из империалистов.
Обращение к высшему авторитету заставило моих партийных друзей примолкнуть.
— Поменьше фанатизма, поменьше догматизма, думать ширше, действовать гибче, а к людям мяхше, — почти процитировал Райкина. — Чего вам боятся? На выборах в Учредительную Скупщину вы гарантированно победите…
Временную Скупщину составили из членов Антифашистского вече и депутатов 1938 года, которые не сотрудничали с оккупантами и профашистскими правительствами. Такой парламент почти сразу предоставил избирательные права всем партизанам, вне зависимости от возраста — прежняя Конституции давала их с двадцати одного года. А молодняка среди партизан, вроде Бошко Бухи, Марко, Живки или даже меня — почти половина! Попутно Временная Скупщина лишила возможности голосовать тех, кто сотрудничал с оккупантами или служил им, прямо или в коллаборационистских структурах. То есть двумя элегантными решениями, принятыми при всеобщей поддержке и воодушевлении, Народно-освободительный фронт получил перевес не менее чем в полмиллиона голосов.
Разъехались гости заполночь, когда Алина уже давно спала. Семейная жизнь у нас пока что странная — меня мотает с бригадой, Алька дома сидит, ребенка носит, но пока я не вижу, что тут можно поменять. Невозможно ведь столько ждать, когда уже наступит конец генералу Парлаку и генералу Шеху и прочим умникам, и можно будет просто жить без всех этих интриг и пальбы.
Утром короткое прощание и вперед, в Южную Далмацию, там безобразило усташское подполье, а «ты, Владо, в тех местах бывал, помоги местным товарищам». Дело привычное, но из старых со мной едет только Небош, да и тот не сильно обрадовался:
— А чего я? Вон, Марко возьми, он молодой.
Марко я взять не мог — как и предполагалось, Живка затащила его под венец.
— Дай ему хотя бы месяц отгулять. И потом, ты же знаешь, как
