Орзак Нечестивый был колдуном. Пожалуй, одним из самых сильных колдунов на Земле.
- Он уже рядом! - голос его дрожал, тональность резко переходила от баса к фальцету; человеческое горло не может издавать такие звуки.
Лицо Орзака свело судорогой, по нему будто прошла волна, заходил каждый мускул, завибрировал каждый кусочек кожи. Это было нечто невообразимое. В доли секунды лицо колдуна становилось старческим и убогим и тут же - розовым, мальчишеским, потом - О великий Боже! - приобретало зеленый трупный оттенок Колдун шипел, разбрызгивая слюну, кусал до крови губы, издавал нечеловеческий вой. При этом он оставался неподвижен, лишь лицо его жило своей отдельной жизнью.
Сколько это продолжалось - минуту или час, - сказать не могу. В непостоянном и зыбком мире, в котором мы теперь находились, невозможно было точно определить время.
Вдруг лицо Орзака стало лицом нормального человека, и он обычным голосом сказал:
- Приведите ту, которая откроет врата Богу Крови.
Я ожидал, что приведут какую-нибудь колдунью, похожую на Орзака, а может, и похуже. Но скользящие, как тени в неверном свете факелов, монахи втолкнули в круг девочку лет десяти, босую, в просторной крестьянской рубахе. Она была красива и трогательна - вздернутый носик, румянец на щеках, белые волосы, рассыпанные по хрупким детским плечикам, родинка на щеке, которая вовсе не портила ее, поскольку ничто не могло испортить очарования и свежести этой куколки. Руки ее были варварски связаны сзади веревками, притом довольно туго, так, что на коже проступили красные полосы. Губки ее были надуты, она была обижена. Девчушка принадлежала к детям, с которыми даже самые черствые люди не смогут обращаться грубо. Таких детей обожают родители, соседи дарят им всякие безделушки, а прохожие улыбаются, глядя на них.
- Господин аббат, - она шмыгнула носом, - чего они хотят от меня?
Видно, из присутствующих она знала только Карвена и надеялась, что он послужит ей защитой от этих страшных и злых людей. Она шагнула к нему, но тут монах, стоявший сзади, грубо схватил ее и встряхнул, как мешок. Аббат же оставался недвижим, и невозможно было понять, слышит он вообще обращенные к нему слова.
Видимо, девчушка и была той, которая откроет Врата. Но я не мог представить, каким образом это сделает деревенская простушка, скорее всего похищенная, из родного дома.
Монах взял ее за плечи и, еще раз встряхнув, толкнул к колдуну, стоящему к ней спиной.
- Что вам от меня нужно? Я хочу домой! Я ничего не сделала! Ну, если только... - Она на секунду замялась, решая, покаяться ли в мелких прегрешениях, которые, возможно, и были в ее понимании причиной того, почему она здесь. - Ну разве только собирала ягоды в монастырском лесу... Но я не знала, поверьте мне, что это монастырский лес. Я просто заблудилась... Я бы никогда не стала собирать ваши ягоды! Вы знаете меня и мою семью, святой отец! Но скажите им, что я...
Тут колдун резко обернулся. Его лицо теперь было почти синим, с искусанными до крови губами
- Ты. - Он протянул к ней дрожащую от возбуждения скрюченную руку.
Девочка пронзительно вскрикнула, подавшись назад, наткнулась на монаха и, отчаянно крича, забилась в его руках.
- Нет!... Нет!
- Ты. - Колдун шагнул к ней и заговорил громко, с подъемом, уверенный в себе и своей силе: - Ты, презренное и никчемное существо, которому от рождения уготована судьба пребывать в невежестве и ничтожности и которому дар жизни дан впустую. Ты, жалкая маленькая тварь, волею случая удостоилась невиданного и незаслуженного тобой счастья - открыть врата Торку.
- Нет, не надо!
В ужасе я вспомнил рассказы местных жителей о пропавших без вести детях.
Колдун схватил девочку за волосы, мягкие и пушистые, и приблизил свои глаза к ее лицу. Она замерла, не в силах отвести взгляда. И тогда колдун вытащил из складок своего балахона небольшой, с тонким лезвием нож и одним умелым ударом рассек ребенку горло...
Что я должен был сделать? Сбросить оковы с души и тела? О Господи, это было еще возможно.
Кинуться вперед, вырвать у колдуна нож и прирезать его самого, а затем заколоть Мудрых, прежде чем в спину мне вонзится алебарда? Ну что ж, порой смерть лучше, чем ощущение беспомощности и бесчестия. Я бы честно погиб, перечеркнув этим все, что пришлось мне пережить, чтобы попасть сюда. Но я не выполнил бы главного, ради чего пришел в этот зал. Изменить главное было уже не в моих силах, и самое лучшее, что я мог сделать, это не делать ничего. Даже в той зыбкости и скованности, охватившей мою душу, где-то в ее глубине плескались бессильная ярость и отчаяние, ибо, клянусь, за все годы странствий и испытаний я не видел ничего более подлого, чем это. Еще тлело во мне отвращение к себе за то, что мне довелось стать свидетелем такого зрелища. Есть нечто, чего человеку видеть не должно, если он хочет остаться человеком.
Потом у меня мелькнула мысль и надежда - Боже, как я сам противен себе за это - что этот ритуал всего лишь экзамен. Останусь ли я равнодушен при виде смерти ребенка, действительно ли я на стороне Тьмы? А никакого Торка на самом деле нет.
Но мысль эта была глупа, и она продержалась в моей голове недолго. Колдун поднял с пола покрытую кабалистическими знаками чашу - она была тяжела, и он с трудом держал ее. Когда Орзак разогнулся, чаша была полна крови ребенка. Колдун лизнул кровь, по его телу пробежала сладострастная дрожь, и он забормотал какие-то слова. Я их не понял, но они будто несли в себе нестерпимый жар. Сделав три неверных шага, Орзак упал на колени и медленно вылил кровь на Цинкург. Я видел, что кровь не стекала по гладкой поверхности, а впитывалась в камень, словно вода в песок, и по мере этого Цинкург все сильнее пылал отвратительным, режущим глаза светом.
Колдун молчал. В зале висела мертвая тишина. Я не слышал даже биения собственного сердца, мне казалось, что оно остановилось, а внутренности мои наполнились желтым призрачным маревом, засасывающим меня.
И в этой вязкой тишине прозвучал сдавленный то ли хрип, то ли рычание Орзака:
- Он пришел!
* * *
Он пришел! Какие простые слова! Но что скрывалось за ними!
Колдун мог и не говорить этого Даже самому непробиваемому и толстокожему чурбану стало бы понятно: в этот мир пришло Чудовище. Нет, у него не было горящих глаз и разинутой, усеянной острыми клыками пасти, не было видно когтей-кинжалов, готовых растерзать жертву. Его вообще не было видно. Но его присутствие ощущалось так же явственно, как если бы оно переливалось сейчас всеми красками или источало смрад Я не люблю лягушек и не переношу змей. И не только из-за опасного яда. Просто в них есть что-то противное природе человеческой, что-то скользкое, неприятное, холодное. Бывает, в лесу рукой случайно коснешься змеи. Если это чувство мысленно увеличить в тысячу раз, можно будет получить слабое представление о том, какие ощущения владели мной. Но нет таких слов, которые могли бы выразить их глубину.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
