Есть бумага — есть доказательство. Хвала Милосердной, что наука не дошла до графологических экспертиз.
Вернувшись на площадь, я протянула первому же заинтересовавшемуся торговцу несколько монет и попросила довезти меня до дома господина Гривье. Можно было пройтись пешком, расспросив дорогу, но я слишком много глазела по сторонам. И, как ни странно, жалела, что у меня нет под рукой смартфона с хорошей камерой. Мне уже ничего никогда не выложить в сеть, мучаясь с простановкой тегов и суматошно соображая, какой заманчивый текст написать. Обычно в голову ничего не приходило, и я оставляла безмолвные фотографии…
Мне повезло, и торговец, согласившийся меня подвезти, был соседом стряпчего Гривье. Как я и предполагала, сперва умерла его жена, а затем и он сам скоропостижно скончался. Я потрогала договор, лежавший у меня под хабитом. Дети господина Гривье, по словам торговца, были отосланы куда-то в деревню вместе с их матерью и двумя младшими сыновьями господина Ферро. Больше ничего торговец не знал, но я и не расспрашивала.
Я встречала спорное имущество и подороже. Сколько бы ни стоил дом господина Гривье, его окружали здания более крепкие и ухоженные. Окна были закрыты, в сумерках кое-где дрожало пламя свечей, подсвечивая рассохшиеся летом деревянные ставни, под самой крышей птица свила гнездо.
Этот дом нужен монастырю, подумала я. У меня появились на него отличные планы, стоило лишь его увидеть. Здесь можно сделать временный приют для женщин и детей, оставшихся без крова, и если поставить при входе требы во имя монастыря, то они будут полные. Талант отца Андриса к опустошению карманов и кладовых горожан тоже придется кстати.
Договор я показала епископу после утренней службы. Еще в начале моей карьеры юриста кто-то из коллег пошутил: «Доказательная база своими руками, издание второе, исправленное и дополненное». Эта шутка могла сейчас стоить мне головы, но — мне было проще сделать дальнейшее чужими руками. Полночи я проворочалась в мягкой постели гостиницы при епископате, продумывая варианты, прикидывая, идти ли к Альфонсо Ферро самой или постараться как можно меньше фигурировать в этом деле. Я вставала, садилась за стол, рассматривала договор, который дополнила одной-единственной, необходимой мне фразой, ложилась снова, и сон не шел.
Задумывала ли сестра Шанталь что-то иное? Воспользовалась ли она возможностью забрать дом и деньги и лишь потом призналась в своем грехе? Или это была инициатива матери-настоятельницы, которой уже и в то время с трудом подчинялось больное тело?
Если бы я знала ответ, мне было бы много легче. Но Елена Липницкая не была той, кому сестра Шанталь готова была покаяться. Может быть, я узнаю все, но не в эту ночь.
Господин Ферро, продавший сестру и двоих ее детей в работный дом, получивший за это деньги — кто докажет обратное, пусть попробует, — и назначивший согласно воле покойного господина Гривье опекуном малыша образованную монахиню, не вызвал у епископа никаких подозрений. Он был не первым и не единственным. Все, что интересовало епископа, это имущество, на которое лично он никак не мог наложить руку.
Поэтому на меня епископ смотрел с обидой. Был он не так стар, как я могла ожидать, даже весьма импозантен. Снять с него монашеское одеяние, одеть в костюм, и он сойдет за главного героя популярного сериала. Героя, который сперва козел, до тех пор, пока не встретит главную героиню.
Люди почему-то такому верили. Никогда не понимала людей.
— Здание подойдет для приюта, ваше преосвященство, — делилась я с епископом планами. Он воспринимал это без энтузиазма. — Женщины, попавшие в беду, и дети, оставшиеся без родителей, нуждаются в крове и наставниках, — и я сочла возможным подсластить пилюлю: — Прочее же имущество, если таковое еще не растрачено, я как опекун наследника в полном объеме передаю епископату.
Сестра и двое ее детей, все правильно. Кто владел, пусть и незаконно, тот и получил в обмен на трех человек тотальный контроль влиятельного института. Тягаться с епископом господин Ферро вряд ли сможет.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Епископ раздумывал. Отдавать дом ему не хотелось, но деньги, пусть призрачные, грели душу. Он вздыхал, возводил очи горе, посматривал на статую Милосердной, но та оставляла принятие решения только за ним.
— Будь по-вашему, сестра, — нехотя согласился епископ. — То, что вы задумали, угодно Лучезарной. У вас ко мне что-то еще?..
Я покидала епископат победителем. За мной тащился толстый монах, отвечавший за финансовые вопросы, и нудно расспрашивал о вещах, которые мне были пока неизвестны. Монаху я могла только кивать и обещать, что в ближайшее время мы поднимем все возможные документы и разделим наследство господина Гривье согласно нашей с епископом договоренности. Мы азартно резали каравай, на который никто из нас не имел никакого права, но в данном случае это был оптимальный исход.
Часть пожертвований я как опекун могу оставлять на имя детей. Не так много, как могло бы быть, но хоть что-то, размышляла я, рассматривая бубнящего монаха. Из всех встреченных мной слуг Милосердной он был наиболее приземлен. По его настрою было понятно, что господину Ферро предстоят трудные дни, и сомневаться, кто одержит верх в борьбе за наследство, не приходилось.
Я вернулась только под вечер. Привез меня Микаэль, монастырь тонул в ароматах цветов и трав, укрытый негой и спокойствием, сестры пели о чем-то в церкви, позади стояли насельницы — не все, но большая часть. Я зашла, стараясь не привлекать внимания, и присоединилась к молитве. Мое появление заметил отец Андрис, но службу прерывать не стал. Я гадала, что за событие, пока ко мне, не улучив паузу в молитвах и песнопениях, не прокралась сестра Аннунциата.
— Может, я тогда займу ваш бывший кабинет, святая матушка? — прошептала она. Кто-кто, а сестра Аннунциата за короткое время научилась выбирать нужный момент. — Все-таки у меня столько дел, которые касаются наших насельниц.
От нее попахивало чем-то сладким. Я нахмурилась.
— Травяной чай, — обиделась сестра Аннунциата, верно истолковав мое недовольство. — Угощу вас, святая матушка, братья прислали вместе с учителем грамматики. Я вот подумала, может, и правда, учить и насельниц грамоте? Хороший брат, только очень уж много ест…
Отец Андрис протянул ко мне руку.
Я вышла, повинуясь его жесту, в центр храма. Цветы, ленты, яркий свет. Кто мог подумать, что я буду рада вернуться сюда, словно домой?
Я многое сделала, многое еще предстоит. На меня смотрят сестры, у которых теперь я наставница. Мать-настоятельница покинула монастырь тихо и незаметно, не давая чесать языки и распускать слухи. На меня смотрят женщины — кто с настороженностью, кто с обожанием, но больше — со страхом и неприязнью. Если людям желать добра против их привычек и опыта, так и будет: страх и неприязнь. С этим мне ничего не поделать, и насельницы, и даже сестры берегут за пазухой камни. Кто-то будет против, а кто-то за, что бы я ни начала, что бы ни реализовала. Кто-то непременно найдет возможность поживиться, кто-то устроит бунт. В глазах Лоринетты и я и сейчас читала обещание неприятностей, во взгляде Розы — желание еще раз ударить меня по голове.
Я еще долго, может быть, всю свою жизнь, буду ходить, оглядываясь на тени.
Люди любят притворяться счастливыми, изыскивая страдания и нужду. У кого-то вся жизнь — борьба.
С тем, чего просто не существует.
Я читала молитву о принятии на себя нового бремени — сестра Шанталь, не Елена Липницкая. Губы шевелились, мысли были кощунственно далеко — не в городе, где обсуждали убитых волков и приобретения монастыря. Не в лесу, где мне удалось спастись не иначе как божественным провидением. Не в поле, не на морском берегу, который я так пока и не увидела. И не в мире, который теперь казался далек и сказочен, будто сон.
— Живу на благо Дома ее, каждый вдох мой во имя добра и света. Каждый шаг во имя милости и любви.
Мысли мои были в очень далеком будущем. Это я запущу волшебное колесо, которое с каждым годом закрутится все сильнее. А быть может, и нет, меня забудут, и кто-то новый прославит свое имя в веках.
