Но в разгар его мрачных мыслей и тщетных стараний удержать себя на краю, не упасть в бездну порока она снова усмехнулась, тихо, лукаво, чувственно, и Гай понял, что пропал. Что безуспешно пытается выиграть время. Тем не менее он проводил ее до шатра и поспешно распрощался, пожелав спокойной ночи.
Шатер действительно был очень мал и вмещал всего лишь один соломенный тюфяк. Было слишком холодно, чтобы спать обнаженной, как привыкла Магдалена, поэтому она, не сняв рубашку, заползла под меховую полость и долго лежала, прислушиваясь к звукам затихающего лагеря. Завыла одичавшая собака, и протяжные звуки были подхвачены всей стаей. У Магдалены мурашки пробежали по коже. В этом призыве слышалось нечто буйное, первобытное, настойчивое, будившее в душе некий странный отклик, которому, как оказалось, нужно было совсем немного, чтобы родиться и окрепнуть. Постепенно огромная приливная волна подхватила ее, понесла куда-то, наполняя тело непонятной страстной потребностью, обдавая жаром, несмотря на ночной холодок.
Она с безусловной ясностью поняла, что время настало, хотя так и не смогла придумать подходящего предлога.
Закутавшись в полость, она украдкой вышла из шатра. Часовой дремал на посту. Эрин и Марджери мирно похрапывали на земле.
Легким призраком она прошла по лагерю. Темный мех и темные волосы сливались с ночной тьмой. Впереди смутно поблескивали огоньки еще не погасших факелов, обозначивших границы их лагеря. Привязанные к колышкам лошади фыркали и переминались, пощипывая травку. Все вокруг было тихо и мирно, ничто не тревожило покоя дремлющего лагеря.
Дракон де Жерве трепетал над шатром Гая в легком ветерке. Магдалена медленно продвигалась вперед, чувствуя под босыми ступнями жесткую, мокрую от росы траву. Никто не видел ее, кроме полусонного пажа, который объелся зелеными яблоками из попавшегося по пути сада и теперь страдал от последствий. Но парнишка принял ее за видение, вызванное его недомоганием, иначе говоря, болями в животе и поносом, и прошептал молитву святому Христофору, когда мимо проплыло полупрозрачное привидение.
Гаю так и не удалось заснуть. В шатре тускло мигал масляный светильник. Его обуревали безумные мечты. Тело томилось неудовлетворенными желаниями. И это он, который всегда считал себя человеком воздержанным! Он был верен Гвендолен, если не считать редких случаев во время очередной жестокой войны, когда смертельная опасность и запах смерти будили неукротимое вожделение, вскипавшее словно нарыв на коже, который требовалось вскрыть быстро и решительно, чтобы он не загноился и не отравил его разум и тело. Со времени кончины жены он довольствовался продажными женщинами, и только в случае крайней необходимости. После Гвендолен ему никого не было нужно.
До сих пор его страсть к девушке была плотской, мощной, лихорадочной одержимостью тела, но не только. Будь это одним лишь вожделением, он сумел бы найти облегчение, успокоить разгоряченную плоть и обратиться мыслями к более важным вещам. Но дочь Изольды излучала дыхание страсти, опасности и призыва, завлекшего его в прозрачную, но крепкую паутину. Его влекла ее изменчивая натура: надменность и решимость, веселый смех, безоговорочная преданность цели или человеку — качества, наполнявшие Гая безотчетным восторгом.
Он уловил присущий только ей аромат парного молока и меда еще до того, как во входном отверстии шатра возник легкий силуэт. И сознание неумолимой неизбежности замкнуло ему рот, сделав невозможным любой протест.
Уронив на землю меховое покрывало, она смело улеглась рядом с ним.
— Я боялась спать одна, среди собак, волков и монахов с ножами.
— Почему же не позвала служанок? — усмехнулся Гай, снимая с нее рубашку.
— Звала, но никто не пришел, — объявила она, потянувшись.
— Мадам, по-моему, вы лжете.
— Лгу, — согласилась Магдалена, целуя его подбородок, дотрагиваясь кончиком языка до уголка губ. — Но что еще прикажешь делать в таких обстоятельствах?
Он притянул ее к себе и крепко обнял. В тех местах, где соприкасались их тела, разливался жар, и Гай откинул полость, обнажив ее плечо, отливавшее кремовым в неясном свете и невольно притягивавшее взор к белоснежному холмику, прошитому голубыми венами. Гай провел пальцем по всем изгибам и впадинам, от розового ушка до узкой ступни, наслаждаясь изысканными ощущениями. Его ладонь накрыла выпуклость бедра, распласталась чуть ниже.
Магдалена закрыла глаза, когда он поднял ее ногу и уложил на себя, открывая тайны ее тела. Дрожа, она отдавалась лихорадочным, непривычно интимным ласкам. Ее губы скользили по его плечу, язык проник под мышку, обвел солоновато-сладкую впадину, бедра терлись о мускулистые мужские ноги. Она ощутила, как он приподнялся над ней, и протянула руку, чтобы сжать восставшее древко, гладя, лаская, исследуя складки его тела, подражая его примеру.
Страстные, исступленные, бурные любовные игры задернули за ними занавес прошлого, открывая новые, неизведанные просторы будущего. Когда он был в ней, она словно оказалась заключенной в его плоти, и ничто не могло разделить их, ибо они стали единым целым в своем прекрасном соитии. Но как только все кончилось и он вышел из нее, Магдалена испытала столь огромное чувство потери, что на глаза навернулись слезы, а руки крепко сжали плечи Гая, как будто этим она могла навеки привязать его к себе.
Он понял причину ее слез и, не выпуская из объятий, лег на тюфяк. Она тихо всхлипывала, не поднимая головы, и он вдруг осознал, насколько она беззащитна, хотя минуту назад ее безумный пыл ничуть не уступал его собственному.
Магдалена заснула, так и не осушив слез, припав щекой к его влажному плечу. А Гай еще долго лежал без сна, переполненный радостью и любовью.
Глава 6
— Вряд ли я могу чем-то еще помочь ему, отец настоятель.
Стоявший на коленях монах с трудом встал с каменного пола маленькой комнаты с каменными же стенами рядом с монастырским лазаретом.
— Если повелит Господь, он не переживет сегодняшней ночи.
Аббат устремил взор на изломанное тело, неподвижно лежавшее на соломенном тюфяке, и бессознательным жестом схватился за висевшее на шее распятие, словно в поисках поддержки, цели и верного решения.
— Его соборовали и причастили. Он готов к встрече с Богом.
Нагнувшись над раненым, он приложил крест к посиневшим губам.
— Отойди с миром, сын мой, если тебе так суждено.
Дыхания почти не было слышно. Лицо неизвестного было таким же холодным и влажным, как глина после дождя.
Монах-лекарь взял чашу теплого вина с травами и поднес ко рту мужчины. Жидкость потекла по подбородку. Брат Арман вытер красные капли и положил смоченную отваром лаванды тряпочку на широкий лоб, где у самого виска багровела большая шишка.
